В ходе последующего 23-дневного наступления войска маршала Малиновского, взаимодействуя с войсками 3-го Украинского фронта маршала Толбухина, продвинулись более чем на 25 километров и вели бои в Венгрии.
И тут в ночь на 29 октября позвонил Сталин:
— Необходимо, чтобы вы, товарищ Малиновский, в самое ближайшее время, буквально на днях, овладели столицей Венгрии Будапештом. Это нужно сделать во что бы то ни стало. Сможете ли вы это сделать?
Такого распоряжения командующий фронтом никак не ожидал. До венгерской столицы около 150 километров, войска на пределе своих возможностей, нужна короткая, хотя бы 4–5 дней, передышка, чтобы перегруппировать для новой задачи войска, артиллерию, танки, пополнить боезапасы, горючее.
Малиновский ответил:
— Эту задачу можно было бы выполнить дней через пять, после того как к 46-й армии подойдет 4-й гвардейский механизированный корпус. Его подход ожидается к 1 ноября. Тогда 46-я, усиленная двумя гвардейскими механизированными корпусами — 2-м и 4-м, — смогла бы нанести мощный, совершенно внезапный для противника удар и через два-три дня овладеть Будапештом.
Сталин:
— Ставка не может представить вам пять дней. Поймите, по политическим соображениям нам надо возможно скорее взять Будапешт.
Малиновский:
— Я отчетливо понимаю, что нам очень важно взять Будапешт, именно по политическим соображениям. Однако следовало бы подождать прибытия 4-го гвардейского механизированного корпуса. Лишь при этом условии можно рассчитывать на успех.
Сталин:
— Мы не можем пойти на отсрочку наступления на пять дней. Надо немедленно переходить в наступление на Будапешт.
Малиновский:
— Если вы дадите мне пять дней сейчас, то в последние дни, максимум пять дней, Будапешт будет взят. Если же немедленно перейти в наступление, то 46-я армия, ввиду недостатка сил, не сможет быстро развить удар, она неминуемо ввяжется в затяжные бои на самых подступах к венгерской столице. Короче говоря, она не сумеет овладеть Будапештом с ходу.
Сталин:
— Напрасно вы упорствуете. Вы не понимаете политической необходимости нанесения немедленного удара по Будапешту.
Малиновский:
— Я понимаю всю политическую важность овладения Будапештом и для этого прошу пять дней…
Сталин:
— Я вам категорически приказываю завтра же перейти в наступление на Будапешт.
Малиновскому пришлось отдать приказ командующему 46-й армии о переходе с утра 29 октября в наступление на венгерскую столицу.
Не имея достаточных сил и средств, наступление осуществлялось медленно, противник сумел перебросить на угрожаемое направление свои резервы.
Вместо обещанных восьми дней, как предлагал командующий фронтом, операция по овладению Будапештом продолжалась три с половиной месяца и закончилась лишь 13 февраля 1945 года.
В Приказе Верховного Главнокомандующего от 13 февраля 1945 года, обращенном к маршалам Малиновскому и Толбухину, указывалось: «Войска 2-го Украинского фронта при содействии войск 3-го Украинского фронта после полуторамесячной осады и упорных боев в трудных условиях большого города сегодня, 13 февраля, завершили разгром окруженной группировки противника в Будапеште и тем самым полностью овладели столицей Венгрии городом Будапешт — стратегически важным узлом обороны немцев на путях к Вене…»
Теперь в Венской операции главную роль выполняли войска маршала Толбухина. Фронт маршала Малиновского взаимодействовал частью своих сил, а именно 46-й армией.
Часть вторая БОИ ЗА ВЕНУ
У СЕКЕШФЕХЕРВАРА
ИЗ ФРОНТОВОГО БЛОКНОТА
Володя Порубилкин
Весь день я с утра и допоздна пробыл на полигоне, проводя ротные учения с боевой стрельбой. Только вечером вернулся в штаб. Не успел расположиться, как явился командир первой стрелковой роты Володя Порубилкин.
— Кончай дела! Забыл, что у меня день рождения? Я же тебя предупреждал! Давай, давай, закругляйся!
— Приду, за подарком только схожу на квартиру.
Подарок я приготовил знатный: финский нож с наборной рукоятью, который привез из Карелии.
— Быстрей, сейчас ко мне приглашенные подойдут, — назидает Порубилкин.
С Володей мы друзья. Встретились больше года назад. Прибыл он в батальон из госпиталя, после ранения. Высокий, стройный, неунывающий. Улыбаясь, обнажал металлические зубы. Свои потерял в Сталинграде, в ночном бою.
В прошлом мы с ним командовали ротами противотанковых ружей. Вначале между нами пролегло то скрытое соперничество, какое обычно бывает у соседей. Если на совещании командир говорил, что «в роте Порубилкина внутренний порядок на высоте», то я это принимал за упрек и понимал, что в моей роте хуже. А потом уж из кожи лез, чтобы навести такой же порядок у себя.
Когда командир отмечал мою роту, Володя с трудом сохранял равнодушие.
Однажды он попросил помочь ему разобраться в устройстве противотанкового ружья новой конструкции:
— С «дегтяревкой» я еще под Сталинградом воевал, а эту пищаль только сейчас увидел. И никакой инструкции нет.
Бились вдвоем весь вечер, покамест не изучили новый образец.
— Пойдем ужинать ко мне, — предложил он, когда мы, покончив с ружьем, вышли из казармы. — Все равно в столовую опоздали. А хозяйка сговорчивая: картошки поджарит…
На улице Порубилкина неожиданно окликнула девушка.
— Знакомься, это Татьяна, моя невеста.
Девушка под стать Володе: высокая, стройная, с тугим пучком каштановых волос.
Ужинали втроем, потом пошли провожать Татьяну. И опять черный бес зависти зашевелился в душе, когда я оставил их вдвоем.
На вечере дня рождения были не только офицеры, но и девушки из армейского госпиталя, эшелон которого нас обгонял в пути. Мой приятель оказался в центре их внимания. А одна, медсестра Маринка все время была рядом с ним.
Без конца пели. Выпили, конечно. Было шумно, весело.
От вина закружилась голова. Я вышел. На землю опускалась плотная мгла. Рядом, переговариваясь, прошли два солдата. Резко громыхнуло ведро, залаяла собака.
С улицы послышались торопливые шаги. Скрипнула калитка.
— Это вы, товарищ старший лейтенант? — Передо мной стоял Забара, ординарец. — Вас вызывает командир батальона. Приказал немедленно прибыть.
Набросив шинель, бегу в штаб. Затянутый ремнями, с полевой сумкой на боку, Белоусов говорит в трубку телефона. Увидев меня, зажал ладонью микрофон:
— Сыграли тревогу! Через час отчаливаем! Свистай всех ротных.
В ту же ночь наш батальон покинул городок…
После нескольких переходов мы подошли к Будапешту. Дул холодный ветер, падал густыми хлопьями мокрый снег. У моста через Дунай одинокой точкой светился фонарь сапера. Слышно было, как о понтоны плескалась упругая волна. Впереди полыхала заревом Буда — западная часть города. Горели десятки домов. Обгоняя нас, катили автомобили с орудиями, минометами, зачехленными «катюшами».
Впереди нашей колонны капитан Белоусов. Шаг у него широкий, степенный.
На привале он первым делом закуривает. Долго чиркает по коробке, но отсыревшие спички не зажигаются.
— Закурите от моей адской машинки, — предлагает рядовой Артемьев.
Он бьет стальной пластинкой по камню, ловко высекает искру и раздувает тлеющий огонек на фитиле.
Об Артемьеве солдаты говорят, что он «и жнец, и швец, и на дуде игрец». Отличный радист, он еще искусный сапожник, плотник. Никто вкуснее его не приготовит из концентрата кашу. Кажется, нет такого дела, которого бы он не знал.
Курим торопливо, зажав папироски в кулак. Привал, как всегда, короток. А вокруг комбата солдаты.
Сыплются вопросы о Втором фронте, о том, как идут дела на Берлинском направлении. Спрашивают, что нового на Родине.
Вскоре опять шагаем. Курс на Секешфехервар. За взводом связи идет первая стрелковая рота. В голове ее Порубилкин.
— Как дела, Володя?
— Лучше всех!
Он никогда не унывает.
— О черт! Кажется, в голенища вода полилась! — слышится из рядов дурашливый голос.
— А ты ноги выше поднимай!
Вот догоняет строй рядовой Глухов. За спиной снайперская винтовка. Из нее он уложил в Карелии восемнадцать гитлеровцев.
За стрелками идут бронебойщики. Левофланговым шагает рядовой Семихов. Скромный с виду, даже немного застенчивый, в бою он неузнаваем. Лезет в самое пекло. При форсировании Свири дважды под сильным огнем переправлял через реку солдат. Прямым попаданием снаряда лодку разнесло, солдат уцелел чудом. Вплавь добрался до берега, взял другую лодку и переплыл на ней.
— Ты минутами не разбрасывайся, — слышу голос солдата Василькова. — Из них часы складываются.
Этот плотный крепыш — солдат бывалый. Мне рассказали удивительную историю, случившуюся с ним зимой сорок второго года. Десантникам, в числе которых находился Васильков, предстояло выброситься в тыл врага и захватить аэродром. Ночью самолеты взлетели, а к рассвету приблизились к цели.
— Приготовиться! — прозвучала команда.
Отсчет времени велся на доли секунды. Промедлить с прыжком значило задержать остальных, а задержка при десантировании недопустима. Самолет летит, преодолевая каждое мгновение десятки метров, если опоздать, то в воздухе отнесет на сотни метров и после приземления придется долго действовать в одиночку, прежде чем найдешь товарищей.
По команде «пошел!» нырнули первые десантники. За ними еще и еще… и вдруг стоявший у двери летчик метнулся к Василькову, отшвырнул его от двери.
— Смотри!
Солдат оглянулся и замер. На полу, у ног, лежал белый купол парашюта. Неосторожным движением сосед, а может и сам Васильков, выдернул шпильки, что замыкали клапаны, ранец открылся, и купол вывалился из него.
Летчик махнул рукой, указывая, чтобы Васильков ушел в глубь корабля. Прыгать нельзя. Легкий шелк может в воздухе во время прыжка опутать тело десантника или зацепиться за стабилизатор самолета.
Секунды шли, мимо скользили и исчезали в черном прямоугольнике ночи солдаты, а Васильков, зажав купол парашюта, стоял, не зная, что предпринять.
И вдруг он бросился к двери.
— Стой! Куда? — кинулся к нему летчик.
— Поше-ел! — скомандовал себе по привычке солдат и вывалился в зияющую пустоту.
Так совершил он этот прыжок и вступил вместе со своими товарищами в бой.
Подобных Василькову в батальоне множество. Все — десантники, не раз прыгали с самолетов. Некоторые успели побывать во вражеском тылу. О каждом хоть повесть пиши.
…Утром, после ночного перехода, у одной из повозок я услышал голос офицера:
— Чтоб этой дряни здесь не было! Разрубить и сжечь!
Перед офицером стоял Забара. Молдаванин Забара — хороший солдат. Он подвижен, исполнителен, понятлив. Не было случая, чтобы на него повысили голос. Чем же он провинился? Ага, вот что. В руках у ординарца небольшой деревянный щит — немецкий дорожный указатель. Его сняли в прошлом году с дорожного столба в Белоруссии. На ровной и гладкой поверхности, выкрашенной в ядовито-желтую краску, черными буквами выведено: «Nach Moskau» — на Москву. Указатель долгое время служил в штабной землянке столешницей.
— Зачем же рубить? — возразил я. — Доской я сам распоряжусь. Расстанусь с ней где-нибудь в Вене или Мюнхене. Приколочу в назидание потомкам в самом центре города. Чтоб знали, чем кончаются походы на Москву.
— Ну, разве что так… Тогда спрятать ее подальше…
Каждое утро после ночного перехода мы включали рацию, слушали последние известия. Нас интересовало, что скажет Москва о 3-м Украинском фронте. У рации, как всегда, колдовал Артемьев.
— Войска Третьего Украинского фронта, — услышали мы на сей раз, — северо-восточнее озера Балатон отражали ожесточенные атаки крупных сил пехоты и танков противника, перешедшего в контрнаступление и стремившегося прорваться к реке Дунай. Ценой больших потерь вражеским войскам на отдельных участках удалось вклиниться в нашу оборону.
Да, это уже нас непосредственно касается, мы ведь туда идем.
Вот уже полгода со страниц газет не сходят названия венгерских городов и сел. А ныне бои развернулись под Секешфехерваром, Комаромом, Эстергомом. Сейчас от Секешфехервара нас отделяет немногим более тридцати километров…
Я всматриваюсь в карту. Секешфехервар напоминает паука: от него во все стороны отходят длинные щупальца — дороги. Город — узел сообщений, этим, собственно, и определяется его значение. Синяя линия переднего края врага огибает город с запада, тянется на север к господскому двору Барбала, к Замолю. Пометка на моей карте: «3 тд СС „МГ“». Это значит: здесь обороняются части 3-й немецкой танковой дивизии СС «Мертвая голова».
Надпись на карте я сделал накануне наступления 15 марта. В тот день узкими ходами сообщения, цепляясь то сумкой, то чехлом бинокля за стенки траншеи, мы пробирались по незнакомому лабиринту к переднему краю. Наконец вышли к наблюдательному пункту одной из рот.
— Только будьте осторожны, товарищи командиры, — предупредил нас рыжеусый солдат. Он находился во врезанной в траншею стрелковой ячейке. — Снайперы здорово бьют. У них здесь каждый бугорок на примете. Через перископ смотрите или в амбразуру.
Сам рыжеусый наблюдал через искусно оборудованную в бруствере амбразуру, напоминавшую щель. Потеснив солдата, я припал к ней. За траншеей начиналась нейтральная полоса. На кукурузном поле рядками торчали сухие стебли, виднелись многочисленные воронки. Неподалеку, уткнув длинный ствол орудия в землю, стоял танк. На борту — крест. Дальше — второй танк, рыже-бурый. Это огонь, вылизав краску, окрасил его так. За ним еще танк, и еще, и так по всему полю.
— Сколько нахлопали! — не удержался я.
— Третьего дня тут такая мясорубка была! — Солдат махнул рукой.
Вдали, за танками, едва заметные бугорки вражеских окопов.
— Внимание, товарищи офицеры. Эй, там, на баке! — бросил Белоусов отошедшим в сторону офицерам. — Достать карты, карандаши. Послушаем командира обороняющейся роты.
Осторожно высунув перископы, мы прильнули к ним, разглядывая местность.
— Перед передним краем противника минные поля, — объяснял незнакомый капитан. — Подступы простреливаются огнем. Пулемет вот у того бугорка, второй — вблизи темного пятна, у стыка троп — тоже. В общем, дряни тут понатыкано великое множество. У каждого ориентира — пулемет или противотанковое орудие. В подбитых танках — снайперы. В глубине — минометные и артиллерийские позиции.
Офицер достал из полевой сумки схему немецкой обороны. Подал комбату. Вся схема испещрена синими значками огневых точек.
— Нелегкая вам предстоит задача, — сочувствует офицер. — Оборону придется прогрызать.
— Мы грызть не умеем, — улыбнулся Порубилкин. — Мы будем ее рвать.
Одна из дорог, ведущих от Секешфехервара на север, проходит через отметку 214,0. Здесь батальон занял накануне наступления исходные позиции. Через эту отметку прочерчена красная стрела. Она нацелена в обход Секешфехервара с северо-запада. Острие уперлось в голубую поверхность Балатона.
Стрела обозначает направление главного удара дивизии. На стреле значок нашего батальона.