ИЗ ФРОНТОВОГО БЛОКНОТА
Путь нашего полка идет в обход Винера-Нойштадта. Капитан Белоусов стоит на обочине дороги и, щурясь от яркого весеннего солнца, вглядывается в шагающие мимо шеренги. Колонна растянулась, солдаты идут не в ногу, о чем-то говорят, и то и дело взрывается и расплескивается смех. Завидя комбата, они поспешно смолкают, прыгают козлами, чтобы попасть в ногу, и от этого шеренги пляшут и строй качается волнами.
В другой раз капитан не потерпел бы, прикрикнул и приструнил офицеров, но сейчас он лишь качает головой, силится казаться строгим в своем добродушии.
— Совсем распустились, братья-славяне! Подтянись!
Голос у него с легкой простудной хрипотцой, лицо обветрено и от загара потемнело. Из-под сбитой на затылок шапки видны липнущие колечками к потному лбу волосы. Глаза запали, и под ними набухли мешки.
Комбат высок, сухощав, с выправкой кадрового военного. Кожаная трофейная куртка стянута широким комсоставским ремнем, на тонком красном ремешке потертая планшетка с притороченным компасом, на другом боку пистолетная кобура.
Прошел всего час, как батальон вышел из боя. Утром, когда подходили к перевалу, откуда-то из лесу по колонне резанули автоматные очереди, а потом у дороги стали густо рваться мины. Шедший впереди в головной походной заставе взвод залег, втянулся в перестрелку. За ним развернулась первая рота, заняли позиции и минометчики. Горы загремели от взрывов и выстрелов. Тут же вторую роту направили в обход, и она-то и решила дело.
— Подтяни-ись! — хмурит капитан брови.
Батальон совсем не тот, каким был три недели назад, когда вступил в свой первый бой в Венгрии, где прорывали оборону эсэсовской армии: там сразу выбило почти треть личного состава. Потом тоже были бои, однако не с такими потерями. Да и солдаты уже не лезли сломя голову под огонь, выжидали, когда отработает артиллерия и минометы, обходили опасные места, хитрили. Однако и при этом роты таяли, словно весенний снег, тихо и незаметно.
Выбравшись на взгорье, дорога тянется к недалекому хребту с серыми зарослями леса на склонах. Справа внизу, в туманной дали виднеются нагромождения строений Вены. К ней и держит путь батальон, маршрут которого прочерчен на карте красным пунктиром.
Неширокая ухоженная дорога пролегает через редкие селения с аккуратными, крытыми красной черепицей домами. Вокруг домов площадки с желтым ракушечником или замощенные плиткой, на газонах стриженый кустарник.
Капитан пропускает мимо себя роты, стрелковые, минометную, пулеметную и артиллерийскую батарею с двумя пушчонками «сорокапятками». Потом размашисто шагает в голову колонны. За ним семенит солдат-ординарец с автоматом на ремне и чахлым вещмешком за спиной. В мешке гремит котелок.
Сзади слышится рокот автомобиля.
— Товарищ капитан! Кажется, генерал! — говорит ординарец, вглядываясь в несущийся по дороге «Виллис». Кургузый «Виллис» вихрем пролетает мимо и тут же тормозит. Из-под колес выбивается облачко пыли, а на асфальте остается черный след.
Генерал небольшого роста, широкогруд. Воротник кителя врезался белоснежной каемкой в короткую сильную шею.
— Карту, комбат! Гвардейцам вольно!
— Во-ольно-о! — полуобернувшись к строю, командует Белоусов.
— Задача батальону меняется. — Генерал сосредоточенно вглядывается в карту и карандашом ставит на ней точку. — Мы находимся здесь. А теперь от развилки — она впереди в двух километрах, батальону двигаться на северо-запад, в Альпы. Вот так… — Кончик карандаша ползет по карте вдоль причудливо вьющейся в горах ярко-желтой линии дороги, уходя все дальше и дальше от Вены.
— А как же Вена? — вырывается у Белоусова.
— Что Вена? Вам очень она нужна? Венские вальсы вытанцовывать? — Генерал говорит медленно и тихо — верный признак раздражительности. — Зуд у всех на Вену. Твое, комбат, дело солдатское: получил приказ, взял под козырек — и выполняй! Понятно?
— Так точно! — с подчеркнутой почтительностью вытягивается комбат.
— Ну, то-то же… Не пойдем мы на Вену. — Теперь уже в генеральском голосе слышатся нотки досады. — В Альпах будем наступать. Вашему батальону сегодня овладеть вот этим пунктом… — Он чертит карандашом овал вокруг горного селения. — Кровь из носа, но сегодня к вечеру его взять! Понятно?
Последнее командир дивизии произносит, обращаясь к подошедшему заместителю Белоусова — Третьякову. Тот ниже комбата и чуточку плотней, Да и годами постарше. Взгляд у него спокойный, вроде бы равнодушный. А у глаз — густая сетка морщин.
— Само собой, товарищ генерал, — внушительно отвечает он и вытирает ладонью взмокший лоб.
Тесня противника от Вены, наш полк втягивался все глубже и глубже в горы. Куда ни взглянешь, всюду их тяжелое нагромождение. Поросшие лесом горы слева вплотную подступают к дороге, нависают обнажениями холодного гранита. А справа, под ногами, обрыв. Дорога далеко внизу серой лентой вползает в лесную чащу и местами проглядывает сквозь буйную зелень склона. Внизу в долине рассыпаны домишки. За долиной видна гряда, за ней еще и еще. А дальше — во всю ширь горизонта протянулась в удивительных изломах цепь снежных великанов.
Помню у перевала часовенку. Рядом крест с распятием. Аккуратная, ярко раскрашенная часовня кажется игрушечной.
— Неужто в такую глухомань ходят молиться? — удивляется гвардеец Васильков. — Уж лучше бы скамьи поставили или беседку для отдыха.
— Красотища-то какая! — восклицает Третьяков.
— Ничего не скажешь: красиво, — согласился Васильков. — Только у нас, товарищ капитан, красивее.
— Где это у вас?
— А на Смоленщине. Мест таких, как в нашей родной стороне, не сыскать. Кругом раздолье да березовые рощи!..
Родная сторона!
Пусть ты не славишься красотой, пусть скромны твои поля и ничем не примечательно село или станица. Пусть неширока заросшая травой кривая улица, где весной и осенью с трудом проезжают полуторки. И дом, где ты родился и вырос, низок и тесен. Пусть ты, родная сторона, скромна, тиха и неприметна. Но прелесть твоя неповторима и ни с чем ее не сравнить.
Взмахнув рукой, Васильков вдруг охнул и стал медленно оседать. И тотчас гулким эхом прокатился одинокий выстрел.
— Да где ж он, гад? — вскрикнул Артемьев, подхватывая товарища.
Из-под пальцев из груди Василькова бьет кровь.
— Военфельдшера! Фельдшера! Ионову! — послышались голоса. — Товарищ лейтенант!
Несколько человек по кювету снесли на руках товарища в укрытие. Около него уже хлопотала вездесущая Ионова.
Перевал опустел. Только в кювете залегли разведчики: сержант Крекотин, Радайкин, неподалеку снайпер Глухов.
«Эх, Васильков, Васильков! — думаю с горечью я о солдате. — В каких переплетах тебе пришлось бывать — и пуля врага миновала. А тут вот, когда конец войны виден, не уберегла тебя судьба!»
— Серьезная рана? — спрашиваю Ионову.
— Нужно немедленно в медсанбат. Может не выжить…
— Отправляйте любой повозкой!
Слева из скал ударил немецкий пулемет, разорвалась мина, вторая… Многократно усиленные эхом выстрелы слились в глубокий гул.
Снайпер Глухов выдвинулся далеко вперед и залег в кустарнике. Он старательно всматривался, выискивая цель, изредка стрелял.
— Василь! Смотри, фрицы! — крикнул сосед. — Что-то замышляют?
Снайпер посмотрел через оптический прицел винтовки. Трое немцев кого-то несли.
— Раненого уносят. — Он хотел было выстрелить, но тут же разом отвел винтовку от плеча. — Ах, паразиты! Да ведь это наш солдат!
В прицел было видно, как беспомощно висели руки раненого.
— Чего ж ты смотришь? Бей скорей! — торопил снайпера сосед.
Глухову приходилось не раз стрелять и в фанерную мишень, и в живых врагов. Но никогда еще не доводилось вести огонь по цели, где малейшая ошибка могла стоить жизни товарищу. Однако ничего другого не оставалось.
— Да стреляй же! Стреляй! Чего тянешь?
Затаив дыхание, Глухов плавно нажал на спуск.
Прогремел выстрел: один гитлеровец упал. Не раздумывая, снайпер взял на мушку второго. Снова выстрел: споткнулся и второй. Третий бросился бежать, надеясь скрыться в кустах. Но пуля настигла и его.
Я послал с приказанием в левофланговую роту Забару.
— Одна нога здесь, другая — там! Не задерживаться!
Подвижный, юркий солдат козырнул и скрылся в чаще. Вернулся он не скоро, потный, возбужденный!
— Что случилось? Распоряжение передал?
— Так точно, передал! Только в лесу на немца напоролся, пришлось повозиться. Хитростью одолел.
Углубившись в лес, Забара вышел на поляну. И тут по нему ударила очередь. Пули просвистели над самой головой. Солдат упал, осмотрелся, ящерицей пополз в лощину. Но только приподнялся, чтобы отбежать назад и обойти немца, как снова раздалась очередь.
«Попал в ловушку», — пронеслось в голове. Немец совсем рядом. Но где? Попробуй найди его в этой лесной чаще!
Тогда Забара отполз в сторону, надел на хворостинку пилотку и осторожно стал ею водить. Тотчас послышалась очередь. Пули указывали направление, откуда гитлеровец вел огонь.
Солдат нащупал на ремне гранаты. Достал одну. Не поднимаясь, бросил. Бросать лежа было неудобно, и граната не долетела до кустов. Секунду-вторую вертелась она волчком на земле, потом взорвалась. В ответ гитлеровец застрочил еще яростней.
Оставалась последняя граната. Сгоряча солдат хотел метнуть и ее, но удержался. Отложив, поднял камень, крупный, увесистый, совсем как граната. Размахнувшись, запустил его в немца. Выстрелы прекратились.
Не мешкая, Забара вскочил, выдернул кольцо с чекой и метнул лимонку.
Потом солдат показал мне то место. Убитый немец лежал за кустом. Приняв камень за гранату, он, видимо, уткнул голову в бугорок бруствера, ожидая взрыва. А настоящая граната, кинутая следом за камнем, без помех, взорвалась уже рядом с ним.
Селением мы овладели во второй половине дня. Бой был коротким, но злым. Его исход опять решил маневр. Белоусов заранее послал в обход роту, и хотя она опоздала с атакой, однако удар был для немцев неожиданным, и, ожесточенно обстреливая из минометов селение, они откатились к лесу.
На окраине полыхал пожар. Охватившее дома пламя билось и металось рваными космами. Клубился густой черный дым, несся нескончаемый треск пожираемого огнем дерева. На проводах вдоль дороги повисли подорванные телеграфные столбы. Белела, будто кость в ране, древесина перебитого взрывом дерева.
Селение безлюдно. В подвале высокой кирхи солдаты обнаружили седого старика-пастора. Молитвенно сложив на груди ладони, он испуганно воззрился на офицера. Черный костюм измят и перепачкан, на белой сорочке следы копоти.
— Гутен таг, фатер, — поздоровался Белоусов. Когда-то в школе он изучал немецкий язык, потом познания углубил, и не без успеха, в пехотном училище. — Где жители селения?
— Ушли в горы. — Руки старика вздрагивали, слезились глаза с красновато-воспаленными веками. — Немецкое командование велело.
В селении не задержались. По радио поступил новый приказ: не теряя времени, продолжать наступать. Но теперь уже не по дороге, а напрямик, через горы. И овладеть, если не ночью, то утром обязательно, селением Нейдорф.
— Вторую ночь не спим, — попробовал попросить командира полка комбат.
— Никакого отдыха! Немедленно вперед! — неуступчиво ответил полковник Данилов.
Тем временем погода испортилась. Небо затянули тяжелые низкие тучи. С гор шел холод. Сеял нудный, совсем не весенний дождь. Солдаты брели, набросив на головы капюшоны плащ-палаток, скользили по раскисшей земле, чертыхались.
Вскоре дорога незаметно втянулась в лесистую лощину. Склоны ее, вначале низкие и пологие, становились все выше и круче. И вскоре они уже стеной нависли над тропой, вьющейся вдоль бурливого с каменистым ложем ручья. В сетке дождя справа виднелся скалистый гребень с клочьями повисших на нем низких облаков.
«Как в мешке. Не дай бог, если нарвемся на немцев», — с опаской думал Белоусов. Несколько раз тропа переползала через ручей с берега на берег. А вскоре она совсем скрылась под бурыми прошлогодними листьями, густо усыпавшими землю.
Белоусов остановился, достал карту. Пока он намечал на ней путь к затерявшемуся в горах селению Нейдорф, куда они должны были выцти, вездесущий ординарец Забара доложил, что неподалеку под кручей расположились жители селения, те самые, о которых упоминал пастор.
— Знаешь, комбат, найти бы среди них проводника, — предложил Третьяков. — С ним наверняка быстрей дойдем.
— Так-то оно так. Только опасно. Заведет еще к чертям, что не возрадуешься!..
Унтер-Пиштинг
Небольшое селение Унтер-Пиштинг расположено к северо-западу от Винер-Нойштадта. По долине тянется голубая ниточка речушки Пиштинг. Вдоль нее на запад, пересекая селение, уходят железнодорожная ветка и шоссе. А на север серпантином вползает в горы дорога, ведущая к городку Берн- дорф.
Холодным неприветливым апрельским днем вступили мы в эту долину. С западной окраины селения доносился треск выстрелов и громыхание разрывов. Там вел бой третий батальон нашего полка. Мы получили задачу ему помочь.
В растянувшейся колонне не больше ста человек. Это все, что осталось от нашего батальона. Идем правее и левее дороги, укрываясь в придорожном кювете.
У моста через речку лежит убитый солдат. Неестественно разбросаны ноги в кирзовых сапогах, высоко закинуты полы шинели. На боку катушка с телефонным кабелем. Черный смолистый провод размотан наполовину, тянется от солдата назад.
Я вглядываюсь в лицо убитого и узнаю знакомого сержанта. Он часто устанавливал связь от штаба полка к батальону. Теперь он тянул кабель, видимо, в тот батальон, что дрался впереди. Только не дотянул. Неподалеку, на асфальте, рваные следы от разрыва мины.
Над головой все чаще слышатся зловещий шелест снарядов и свист пуль.
— Не будем людей под огонь вести, — решает Белоусов. — Пройди один вперед, уточни у комбата задачу, согласуй все вопросы. Разберись на местности — где правый фланг. Да сам будь осторожен!
Перебегая от дома к дому, встречаю бредущего в тыл раненого. Он несет перед собой, бережно поддерживая, руку. Из-под бинта виднеются восковые пальцы с посиневшими ногтями.
— Где штаб?
— Там, — бросает раненый, кивая в сторону окраины. — В белом доме.
Все дома белые, с черепичными крышами. На многих проломы, стены искорежены осколками и пулями.
Наконец попадаю на НП. У окна с выбитыми стеклами начальник штаба, большеголовый крепыш с погонами старшего лейтенанта, Саша Кудрявцев.
— Здорово! — приветствую его. — Прибыли на подмогу.
Он слушает меня рассеянно, словно не рад приходу. Потом оборачивается к младшему лейтенанту- связисту и кричит:
— Когда же наконец будет связь? Вы только обещаниями кормите! Из-за вас я не могу поставить задачу артиллеристам. Где связь, я спрашиваю?
— Не будет связи, — вспомнив убитого сержанта, вмешиваюсь я. — Лежит связист с катушкой на полдороге, у моста.
— Что ты говоришь? — вздрагивает младший лейтенант. — Убит Охрименко? Не может быть! Помкомвзвода! Беги к мосту! Может, жив сержант-то. Да пару катушек захвати!
— Ты понимаешь, — говорит мне старший лейтенант. — Уж как не повезет, то все наперекосяк идет. Утром своя артиллерия нас накрыла, час назад комбат погиб, а теперь вот связи нет…
Мы быстро уточняем место и время атаки и расстаемся.
Атака нашего батальона была столь внезапной, что немцы, яростно отстреливаясь, сразу отошли по скату долины за серпантин дороги, что вела к Берндорфу. Одна из рот перевалила даже насыпь, но попала под пулеметный огонь и тут же контратакой противника была отброшена назад. Так и продолжался бой: немцы по одну сторону дороги, мы — по другую. Неподалеку от рот в промоине с крутыми стенками расположился наш штаб.
К вечеру погода совсем испортилась. Небо заволокло тяжелыми облаками. С гор потянуло холодом. Заплясали снежинки.
Неожиданно сверху посыпались камни, вслед за ними скатились два человека: немец и наш солдат с автоматом.
— Товарищ командыр, — выступил вперед солдат, — рядовой Кудайбергенов брал «язык». В том лесу брал. Что будем делать с фрицем, товарищ командыр?
Широкоскулое смуглое лицо солдата распалено. Он тяжело дышит, из-под шапки, оставляя след, стекают струйки пота.
Немец тоже небольшого роста и тоже чернявый, но, в противоположность Кудайбергенову, плечист. Ему лет тридцать. Он без шинели. Куртка распахнута. На месте двух вырванных с мясом пуговиц виднеются серые лоскутки подкладки.
— А где его оружие?
— Сержант автомат брал, — охотно отвечает Кудайбергенов. — Говорил: веди так. Еще был у «язык» кинжал, я его брал. Никому не давал. Мой трофей, товарищ командыр.
Он протягивает тесак в металлических ножнах, с массивной ручкой. На широком хромированном лезвии готическая вязь надписи.
— Ну, раз трофей, то бери. Авось пригодится.
Нож пошел по рукам. Его разглядывают, пытаются прочитать гравировку, пробуют на палец. Конец ножа как жало, кто-то даже руку порезал.
— Найдите место, — говорю я Артемьеву, — где можно допросить пленного. Да заодно сообщите о нем в штаб полка.
— Есть! — охотно откликается продрогший сержант. — Мы уже нашли. Вот в том доме никого нет.
Домишко отбился от селения и возвышается на косогоре. Перебежками, один за другим направляемся к нему.
Впереди Артемьев, потом немец, за немцем Кудайбергенов. Мы уже у порога, как вдруг — нарастающий свист мины.
— Ложись! — кричу во весь голос. Артемьев толчком распахивает дверь и успевает вбежать в дом. Немец нерешительно останавливается, приседает. Кудайбергенов, подскочив к нему, ловким приемом сбивает с ног и падает на пленного, прикрывая его собой.
В то же мгновение свист завершается оглушительным взрывом. В нос бьет запах взрывчатки.
— Вперед! — опять кричу и вижу, как Кудайбергенов вскакивает, хватает немца за руку и увлекает в дом.
— Майн гот, майн гот, — шепчет побелевшими губами немец.
— Ты не Бога благодари, благодари Кудайбергенова, — замечает Артемьев. — Не он, так отдал бы ты Богу душу. А теперь для тебя война позади. Остался жив. Скоро и домой вернешься. Ферштеен?
— Гитлер капут, — произносит в ответ пленный.
По дому защелкали пули. Зазвенели стекла, со стен посыпалась штукатурка. Мы все нырнули в каменный подвал.
Тускло светит плошка. В дальний угол забились две женщины: мать и дочь. На руках у молодой женщины ребенок в одеяльце. Женщины испуганно смотрят на нас.
— Не бойтесь! Никто вас не тронет, — говорю им и жестом стараюсь подкрепить слова.
Понимаю, что обстановка для допроса немца неблагоприятная. Но не выгонять же под пули женщин с ребенком! Связисты уже устроились у входа, тренькают звонком, проверяют связь.
При виде гитлеровца женщины настораживаются. Еще теснее прижимаются друг к дружке. И даже ребенок затихает.
Немец немногословен. Ответы его коротки, чеканны. Догадываюсь, что говорит он не все, скрывает.
— Откуда сам? Кем был до армии? — задаю вопрос.
Отвечает: из-под Мюнхена, владелец колбасного дела. И отводит тяжелый взгляд. Невольно смотрю на его руки. Они сильные, короткопалые.
Появился старшина с термосами. В воздухе поплыл густой запах наваристых щей. Это раздражает: с утра ничего не ели.
Женщинам первым наливают в миски щи.
— Корми своего фрица, — говорит старшина Кудайбергенову, наполняя котелки дымящимися щами.
Подает буханку. Солдат достает из-за голенища трофейный нож, чтобы нарезать хлеб.
— Стой, Юлдаш! — командует старшина. — Спрячь тесак! Не погань хлеб.
И вытаскивает из кармана складной охотничий нож.
— Режь этим.
Немец ест торопливо, громко чавкает. У него шевелятся уши и складки кожи.
— Зачем спешишь? Уй, нехорошо, — укоряет его Кудайбергенов. — Спешить не надо. Ест мало-мало надо.
Немец отрывается от котелка, смотрит на солдата, вытирает рукой капельку под носом, сметает крошки хлеба с мясистых губ.
— Гут, — бросает он и снова продолжает чавкать.
Настойчиво звонит телефон.
— Ну, где там ваш фриц? — спрашивает начальник разведки. — Батя уже дважды о нем справлялся. Приказал немедленно доставить.
Я собирался отправить пленного со старшиной. Но старшине еще нужно попасть в роту, возвращаться будет не скоро.
— Фрица пусть Кудайбергенов доставит, — говорит старшина. — А для порядка руки ему свяжи.
— Зачем вязать? Не надо вязать, — возражает солдат. — Кудайбергенов сам его в плен брал, сам доставит.
— Хорошо, — соглашаюсь я. — Собирайтесь.
Все же немцу связывают руки тесьмяным ремнем.
Объясняю солдату путь к штабу полка. Предупреждаю, чтобы был осторожным и внимательным.
— Зачем так говорить, товарищ командыр? Кудайбергенов осторожный. И пуля его не возьмет, и мина не возьмет. «Кудайберген» по-казахски — Богом дан. Ничего не может случиться. — Смуглое лицо солдата расплывается в улыбке, обнажая плотный ряд белых зубов. — Пойдем, фриц.
Оба покидают подвал. Уходят в ночь. Спустя немного подвал будоражит телефонный звонок.
— Ну, где же ваш фриц? — кричит начальник разведки полка. — Батя уже из-за него стружку снимал!
— Повели уже, — отвечаю. — Сейчас доставят.
Через час опять звонок, и опять разведчик ругает меня.
— Вы что там, шутить изволили? — слышу рокочущий басок командира полка. — О «языке» генералу доложено.
У меня на лбу выступает испарина. Притихли солдаты-телефонисты. В их взглядах я читаю недоумение: куда мог деться Кудайбергенов со своим немцем? По времени пленный уже должен быть доставлен.
Не выдерживая, звоню разведчику. Прошу его сообщить, как только приведут «языка».
— Ладно, — недовольным голосом отвечает. — Позвоню.
Медленно ползет время. Нет ни комбата, ни Третьякова. Белоусов ушел на позицию, а Иван у артиллеристов. Они бы хоть советом облегчили душу.
— Артемьев, — не выдерживаю я. — Берите двух солдат и проверьте дорогу. Дойдете до штаба — позвоните.
Сижу у телефона, то и дело бросая на него взгляд. Никто из нас не спит. Не спят и женщины. При каждом нашем слове, телефонном звонке они вздрагивают. Настороженно смотрят. Изредка плачет ребенок.
Наконец звонит Артемьев: все осмотрел, следов каких.
В томительном ожидании прошла ночь. На рассвете солдаты нашли куски порезанного тесьмяного ремня, которым связывали руки немцу. Потом нашли Кудайбергенова. Он лежал у сосны. Обхватив руками ствол, пытался подняться. Рядом на земле немецкий тесак. Тот самый, что показывал нам солдат накануне.
Лезвие его было в крови. Сквозь следы крови проступает готика: «Все для Германии».
— Просил… фриц… развязать… Убежал, — беззвучно выдохнул солдат. И опять впал в беспамятство.
— Добрая душа ты, Юлдаш, — покачал головой Артемьев.
Узнав о побеге немца, командир батальона приказал немедленно сменить место штаба. И едва мы это сделали, как на дом обрушился бешеный налет. Потом мне говорили, что будто бы вышедшую из подвала женщину немецкие мины застали во дворе.
Каждое селение в Австрии приходилось брать с боем. Вспоминаю одно из них. Гиллендорф или Герндорф? Одним словом, с окончанием «дорф» — деревня.
Днем из штаба полка позвонили:
— Разведать село. Уточнить, занято ли оно противником. Результаты доложить к исходу дня.
— Давай, начальник штаба, действуй! — сдвинул на затылок шапку Белоусов. — Посылай Крекотина.
Через четверть часа я ставил сержанту Крекотину задачу. До селения километра четыре. Оно лежало, скрытое горами, в нейтральной зоне.
Сержант слушал, следя за моим карандашом, гулявшим по карте. Из-за его плеча заглядывал Радайкин. Он и заместитель командира отделения, и связной, и неразлучный друг Крекотина.
— Все ясно? — спросил я Крекотина. — Поднимайте отделение и — шагом марш!
— Разрешите идти нам вдвоем? — спросил Крекотин. — Солдаты ночью несли дежурство.
— А справитесь вдвоем?
— Сработаем как надо…
— Ну хорошо. Идите вдвоем. Но предупреждаю: в бой не вступать, встречи с противником избегать. Основная ваша задача — разведать деревню…
Разведчики вернулись к вечеру. Крекотин прихрамывал, у Радайкина под глазом расплывался багрово-сизый подтек.
— Боевую задачу выполнили, село разведано. Немцев нет, но временами наезжают, — доложил Крекотин.
— А немцев видели? — прищурившись от дыма, спросил Белоусов. — Уж не подрались ли вы с ними?
— Было дело, товарищ капитан. Сами чуть им в лапы не угодили, — признался сержант…
К селу разведчики направились лесом, напрямик через гору. Еще издали увидели в лощине аккуратные домики. У окраины селения возвышался старинный замок. Опушкой леса разведчики подошли к замку и залегли в кустарнике. Отсюда начиналась кривая, заросшая травой улица. Она была безлюдна. Неподалеку тянулся высокий кирпичный забор. За ним двухэтажный дом.
— Выясни, что там.
Крекотин уперся руками о стенку. Радайкин, перекинув автомат на шею, вспрыгнул на плечи сержанта и подтянулся на руках. За забором большой двор. Старательно разгребали навоз куры, грелись на солнце свиньи. В глубине тянулись длинные постройки. Оттуда слышалось мычание коровы.
— Тут фрицем не пахнет, — заключил Радайкин. — Давай пройдем в дом.
Через калитку разведчики вошли во двор. На открытой террасе стояла женщина в зеленом халате. Завидя разведчиков, она испуганно вскрикнула и бросилась в дверь.
— Куда вы, гражданка?
На крик из открытой двери сарая выглянула вторая.
— Эй, тетка! Подойди-ка! — махнул рукой Радайкин.
Осторожно ступая, женщина направилась к ним. И вдруг, всплеснув руками, она порывисто бросилась к разведчикам.
— Красная Армия! Да? Вы — Красная Армия? — Лицо, молодое, девичье, озарилось улыбкой, в глазах заиграли лучики. — Вы — красноармейцы! Я знаю! Здравствуйте! Я — Анна, работаю у фрау Марты. Словенка я, из Субботицы. Родные!..
Из глаз ее катились слезы, лицо светилось.
— Да подожди же, Анна! Фрицы в деревне есть?
Девушка вскинула глаза на Крекотина.
— Какой «фрицы»? Не понимай. Что такое «фрицы»?
— Ну, немцы, фашистские солдаты? Понимаешь?
— A-а… Понимай, понимай. Приходили фашисты. К фрау Марте. Брали молоко, яйца… Понимаешь? Иногда ночуют… Они из шахты. Шахта в горах. Я там работала. — Она говорила с заметным акцентом, с трудом находя слова.
— А сейчас они есть в деревне?
— Кто? Немцы? Нет. Они после вчера приходили сюда.
— Сколько их было?
— Пять… Понимаешь? А сейчас нет фашистов в деревне…
В комнате встретила женщина в зеленом халате.
— Битте, битте, геррен зольдатен, — залепетала она, запахивая на могучей груди халат. Круглое лицо с щелочками глаз расплылось в сладенькой улыбке.
По мягким коврам разведчики ходили из комнаты в комнату, рассматривая картины, рога оленей и туров. Хозяйка угодливо поясняла.
— Нихт ферштеен, нихт ферштеен, — то и дело повторял Радайкин, слушая ее болтовню. — Не понимаю, не понимаю.
Разведчики собрались было в обратный путь, когда вбежала Анна.
— Немецкий золдаты! Много! Уходите!
Крекотин и Радайкин, схватив автоматы, бросились к двери.
— Не сюда… тут нельзя…
Увлекая разведчиков, девушка бросилась в соседнюю комнату. По узкой лестнице они сбежали в подвал, единственное окно которого глядело в лес.
— Туда… — указала девушка рукой на окно.
Рывком сержант распахнул раму. Зазвенели стекла.
— Радайкин, вперед!
Едва солдат выбрался из дома, как из-за угла выбежал немец. Завидя Радайкина, он от неожиданности замер. Потом навалился на него. За ним выбежали еще двое. Не раздумывая, Крекотин выпустил по ним очередь. Потом бросился к Радайкину и прикладом размозжил немцу череп.
— Отходи в лес, Иван, — крикнул солдату. — Я прикрою…
В лесу удалось оторваться от преследователей. Сделав крюк, только к вечеру добрались до батальона.
Выслушав доклад разведчиков, Белоусов распорядился направить в село роту. Едва рота достигла окраины, как гитлеровцы открыли по ней столь ожесточенный огонь, что пришлось пустить в дело минометы и гаубичную батарею.
Только к утру удалось выбить немцев из села. Тотчас на мотоцикле Третьяков и я выехали туда. За рулем сидел Артемьев. Оказалось, что он ко всему еще умел водить машину.
В дом, где разместился командир роты, первым вошел капитан Третьяков. Переступив порог, он подался назад. Перед ним стоял немец.
— Хальт! — Капитан выхватил из кобуры пистолет. — Ты как попал сюда?
Гитлеровец в мундире и невоенного образца штанах выдавил что-то невнятное.
— Пленный это, товарищ капитан. — Вперед выступил солдат-конвоир. — Из подвала его пьяного без штанов выволокли. Он, гад, кусался. Пришлось стукнуть разок. Лейтенант Аверьянов пробовал допросить, да не получилось: языка не знает.
— Позовите Артемьева, — распорядился Третьяков.
Ноги фашиста в коротких с широкими голенищами сапогах подрагивали. Дрожали и пальцы вытянутых по швам рук.
— Ганс Мюллер его зовут, — переводил Артемьев. — Находился в тыловой команде, только вчера их спешно направили сюда. А здесь он вчера упился шнапсом.
— Кем был до войны? — поинтересовался Третьяков.
— Он говорит, что был служащим в торговой компании в Дюссельдорфе.
На мундире немца тускнели оловянные пуговицы. Над клапаном кармана распластались крылья хищника с фашистской свастикой. Чернел на рукаве ромбик с вышитыми шелком черепом и двумя скрещенными костями: эмблема дивизии «Мертвая голова».
Мы собрались уже покинуть дом, когда вбежала девушка-словенка. Лицо ее было в кровоподтеках, руки перебинтованы.
— Фашист там! Фашист! — воскликнула она.
— Какой фашист? Где?
Третьяков, Артемьев и все, кто находился в комнате, недоуменно взглянули на девушку.
— Это — фашист! — повторяла она. — Там…
И показала рукой на дверь, куда увели Ганса Мюллера.
— Кто? Мюллер? — переспросил Артемьев.
— Он не Мюллер, он фашист, Фред его звать, а фамилия… — Девушка назвала длинную, труднопроизносимую немецкую фамилию.
— Успокойтесь, успокоитесь. Кто вы? Откуда немца знаете? — спросил я.
Девушка села, Взволнованно, путая русские слова, она рассказала о немце. Впервые она увидела его на шахте. Там он служил в охране. С рабочими, согнанными из России, Франции, Польши, Чехословакии, был жесток. Однажды она видела, как немец бил женщину-француженку. В чем та провинилась — неизвестно, но француженка больше в барак не вернулась.
В другой раз на рассвете он вывел в лес рабочего. Вскоре вернулся один. При побегах пленных он руководил погоней. А когда находили в стволе шахты разбившихся рабочих, все знали, чье это дело рук.
В шахте Анна пробыла около года. Потом ее неожиданно перевели в поместье, хозяйкой которого была бауэрша Марта. И здесь она снова увидела Фреда. Хозяин находился на Восточном фронте, и немец пользовался расположением его пышнотелой жены.
Вчера Фред прибыл вместе с солдатами из воинской части. Они ругались на русских разведчиков, которые ловко выскользнули из имения. Больше всех при этом гремел Фред. А когда он узнал, что русским скрыться помогла служанка, то пришел в ярость. Намотав на руку ремень с металлической пряжкой, он начал избивать девушку.
Анну спасло то, что она была в стеганой куртке. Одежда смягчала удары. А немец норовил ударить ее пряжкой по лицу, голове.
— Только не по рукам, Фред! Только не по рукам! — молила хозяйка. — Ей же надо работать!
Если бы не хозяйка, девушку забили бы до смерти. Хозяйка, улучив момент, бросилась к Фреду, оттолкнула его и загородила Анну:
— Хватит! Она получила свое!
И вытолкала ее, залитую кровью, в дверь.
За ужином Фред напился. Призвав на помощь Анну, хозяйка с трудом раздела немца и уложила в кровать.
Первые выстрелы застали хозяйку в подвале, куда она предусмотрительно перенесла перину и пуховик.
— Поднимись наверх и разбуди господина, — приказала она Анне.
Анна вошла в хозяйскую спальню. Немец храпел. В нос ударил крепкий дух. Девушка осторожно сняла со спинки стула автомат и заодно прихватила лежавшие на стуле штаны гитлеровца. Но едва подошла к двери, как Фред проснулся. Плохо соображая, он в белье метнулся к окну.
Разрывы снарядов, треск автоматов, цветные трассы в черном небе сразу отрезвили его.
— Где Марта? Мой автомат? Штаны?
— Хозяйка отнесла в погреб, — отвечала Анна.
— Это русские? Да? — Гитлеровец бросился в подвал…
— Организуй отправку этого гада в штаб полка. В препроводительной укажи, кто он в действительности, — сказал Третьяков. — Впрочем, я сам это сделаю.
Он сел за стол, закурил и принялся быстро писать на листе, вырванном из тетради.
Позже с боем мы пробились к небольшому селению Нейзадль. Его дома раскинулись у подножия пологой горы с поросшей лесом вершиной. Немцы сопротивлялись не очень сильно. Они отошли к вершине и закрепились там, обстреляв из минометов единственную улицу. Одна мина угодила в не вовремя выкатившую телегу с австрийцем. И лошадь и сидевшего в телеге хозяина иссекло осколками, и солдатам пришлось оказывать помощь. Очереди из пулеметов проносились по верху, прошивая крыши домов: селение оказалось в непростреливаемой, мертвой зоне, и мы были недосягаемы.
В тот же день от командира полка Данилова поступил приказ:
— Занятый рубеж закрепить! Быть готовыми отразить контрудар противника.
— И долго здесь будем сидеть? — размышлял над картой Белоусов. — Там наши, поди, в Вене бьются, а мы будто в заводи.
— Каждому свое. Не мы, так другие сюда бы пришли. — Третьяков достал сигарету, аккуратно ее размял и чиркнул зажигалкой. — Я так думаю, комбат, что, возможно, и конец войны здесь встретим.
— Конец войны? — Белоусов уставился на него удивленным взглядом.
Прежде чем ответить, Третьяков усмехнулся:
— Ты что же, Николай, не понимаешь, что дело идет к концу? Наши-то уже под Берлином. И в Вене немцы долго не продержатся. К тому же, говорят, американцы недалеко. Рвутся из последних сил…
На Пернитц
Через день Белоусова вызвали в штаб дивизии.
— Бери карту, — сказал мне комбат. — Вместе поедем.
Генерал находился в кабинете богатого особняка один.
— Как дела, капитан? Не засиделся ли в обороне?
— Немного есть.
— Тогда садись в кресло и разберись по карте в обстановке. И вы тоже, — обращается ко мне генерал. — А я выйду.
Мы склонились над картой, изучая вычерченные на ней генеральской рукой стрелы, пунктиры, скобки боевых порядков батальонов.
Дивизии предстоит наступать по широкой долине, уходящей в глубь Альп. Маршруты батальонов обозначены пунктиром. Они проходят через зубчатые скобки оборонительных позиций гитлеровцев, обходят овалы их резервов и огневых позиций артиллерии, встречают короткие, жалящие стрелы контратак.
— А где же маршрут нашего батальона? — водит пальцем Николай по карте. — Ага, вот он!
Тонкий пунктир устремляется от Нейзадля напрямик через горы к Пернитцу. Ни одной дороги. Только тропы. Да и они теряются на полпути в районах пастбищ.
Замысел генерала ясен: наш батальон должен по бездорожью зайти немцам в глубокий тыл и оттуда атаковать.
— Ну что? Разобрался? — Генерал подходит к столу и внимательно слушает комбата, следя по карте.
— Все правильно, — спокойно говорит он. — Именно вашему батальону и предстоит эта задача. Идти налегке, без кухонь и обоза, и даже без пушек. Сделать так, чтобы выйти к Пернитцу незамеченными. Важно захватить развилку дорог, что западнее населенного пункта. Захватить и удерживать до последнего, пока не подойдут наступающие по долине батальоны. Тогда немцы окажутся в мышеловке: с фронта наступает дивизия, а в тылу батальон!
Белоусов считает по карте расстояние.
— Семнадцать километров.
— Это на равнине. А в горах все тридцать будут. Да и скорость не та. Успех батальона — это успех дивизии. Поэтому и вызвал тебя, комбат. Выходи завтра, с наступлением темноты.
— А если обнаружат батальон в пути?
— И это может быть, — развел руками генерал. — Обнаружат — пробивайся с боем. Сманеврируй, отойди в сторону, но ваша задача — Пернитц.
Предупреждение полковника Данилова, что немцы готовят контрудар, было не напрасным. Ночью немалые силы гитлеровцев предприняли атаку Берндорфа, вблизи которого находился штаб дивизии. Наши силы были незначительны, и спас положение 297-й гвардейский полк полковника Бондаренко.
Маневр удался. На рассвете противник был атакован одновременно с фронта и тыла. Внезапность нападения заставила его бежать, оставив на поле боя немало убитых и раненых.
В труднопроходимой горно-лесистой местности понесшая потери в боях дивизия вынуждена была действовать отдельными отрядами небольшой численности. В этот период отважно воевали гвардейцы 1-го батальона 303-го гвардейского полка. Будучи окруженными, они в течение нескольких дней отбивали по шесть и более атак противника.
В ходе боя комбат сообщал в боевом донесении командиру полка Герою Советского Союза Соколову: «Горстка моих орлов геройски отражает пятые сутки яростные контратаки пьяных гитлеровцев и штрафников. Находимся в тяжелом положении, не хватает боеприпасов, нет продуктов и воды. Несмотря на это, заверяем, что гвардейцы не отступят ни на один шаг».
Командир дивизии генерал Блажевич связался с Кряжевских и приказал ему прорываться из окружения.
Для обеспечения прорыва к решающему участку был выдвинут артиллерийский полк, подтянули зенитные орудия.
В назначенный час артиллерия произвела мощный огневой налет, после которого подразделения 303-го гвардейского полка атаковали противника с фронта, помогая окруженным боевым товарищам прорвать кольцо и соединиться с полком.
После совещания, на котором командир батальона капитан Белоусов объявил о предстоящей задаче, он решил разведать ту лощину, где батальону предстояло пройти передний край немецкой обороны. Это место комбат определил по карте.
Скрываясь в кустарнике, мы с командиром разведчиков сержантом Крекотиным ползком выбрались к гребню, с которого просматривалась лощина. Залегли под кустом, затаились. Перед нами неширокая лощина, на противоположной стороне у прямоствольной сосны блиндаж с черной щелью амбразуры. Из нее, поблескивая, торчит пулеметный ствол. У блиндажа два немца: рыжеволосый и усач. Рыжий сбросил нижнюю рубашку, подставил белое тело солнцу. Усач привалился к сосне, курит трубку.
Крекотин затаился, потом подтягивает автомат. Ему ничего не стоит свалить обоих: рука у него твердая, глаз таежного охотника. Белоусов придерживает руку разведчика: завтра по этой лощине они пойдут, стрелять сегодня — значит насторожить немцев. Сержант удивленно смотрит.
— Не надо, — губами повторяет комбат. — Завтра возьмем.
Крекотин понятливо кивает.
Немец-усач берет котелок и, опасливо поглядывая, спускается по тропе. На дне лощины, весело поблескивая на солнце, звонко журчит ручей. Едва заметная тропа тянется к поленице дров. Усач выдергивает из нее два полена и старательно, деловито выкладывает их у ручья. Неторопливо моет котелки, наполняет их и, отряхнув руки, идет к блиндажу.
— Вот, гад! Как дома, — шепчет Белоусов…
Мы собрались в комнате, где размещается штаб батальона. Светильник из снарядной гильзы горит трепетным огнем, неярко освещая комнату. Все сосредоточенно курят, будто только для этого и собрались. Из соседней комнаты слышен голос радиста, настойчиво вызывающего полковую радиостанцию: «Вега, Вега, я — Карабин. Как слышишь меня?»… и опять: «Вега, Вега…»
Два часа назад Крекотин со своими разведчиками отправился к блиндажу, чтобы бесшумно снять немецких пулеметчиков. И вот все ждут от них вести.
— Пойду в подразделения, — поднимается Третьяков. Он выбивает хлопком из мундштука до конца выкуренную сигарету и направляется к двери.
В затянутой ремнями кожаной куртке Белоусов кажется еще выше. Лицо сосредоточенное, глаза запали. Смотрит на часы.
Тут в соседней комнате слышатся шаги, голоса, и в дверях вырастает солдат-разведчик от Крекотина.
— Приказ выполнен, товарищ капитан. Взяты два «языка».
— Ну, вот, — вздыхает комбат. — Передайте их Аверьянову… Аверьянов! — из темноты выступает контуженный лейтенант, командир хозяйственного взвода. Со всей тыловой братией и повозками он остается в селении. — С рассветом переправить «языков» в штаб полка. Смотрите, чтоб не убежали!
— Не-е уб-бе-егу-ут, — глотая ртом воздух и заикаясь, отвечает тот.
Вышли в полночь. Небо в ярких звездах. Звезды мигают, и кажется, что в воздухе слышен их легкий шелест. Один край неба освещен: там скоро выплывет луна. Но ее еще нет, и на фоне небосклона темнеет округлый контур горы.
— Быстрей! Быстрей! — торопит Белоусов.
Надо пройти лощину и углубиться в горы прежде, чем покажется луна. Позади видна длинная цепь солдат: радисты с тяжелыми упаковками раций, пулеметный расчет, за ними — роты.
Решено в голове колонны иметь первую роту Кораблева.
— Поближе к карте, лейтенант. Записывайте! — Белоусов испытующе смотрит на Кораблева. — Обстановка такова. Здесь, на восточных скатах, оборона противника. Особенно прочна она у дорог, где немцы тянут к Пернитцу боевую технику, поэтому и дерутся ожесточенно. Понятно?
— Так точно!
— Ваша задача — скрытно войти в Пернитц. Но на курсе есть заноза: гора Мандлинг. Вот она. — Карандаш оставил яркую точку. — Это, по всей вероятности, крепкий орешек. Как его расколоть? Придется подумать. Нужно умение… Справитесь?
— Так точно! — сдержанно отвечает Кораблев. — Постараюсь.
— Ну хорошо, идите. Готовьте роту.
Кораблев круто повернулся и, отбивая шаг, вышел из комнаты. Белоусов проводил офицера пристальным взглядом, в котором без труда можно было прочитать затаившееся сомнение.
— Как думаешь, справится он с задачей? После Порубилкина никак к этому не могу привыкнуть. — Комбат тяжело вздохнул.
И я не раз ловил себя на том, что сравниваю нового командира роты с Володей Порубилкиным. И тоже не мог привыкнуть к подчеркнутой исполнительности лейтенанта. Получив распоряжение, он отвечал коротко: «Есть» или «Будет сделано». Когда же что-то ему было неясно, он прямо об этом заявлял и просил повторить. Володя был другого склада, ершистый. Он не спешил сказать «есть». Всегда в решение вносил что-то свое, и от этого дело выигрывало.
Село мы покидали глубокой ночью. Вспугнув тишину, расплескались звуки шагов. Рассвет застал в горах. Позиции противника остались позади.
В полдень вспыхнул бой. Преследуя немцев, первая рота неожиданно уткнулась в крутой скат высоты. Это была гора Мандлинг. Так называлась она на карте.
— Курс не менять! — командует по рации комбат Кораблеву. — Наступать прямо на высоту!
Рота скрылась, словно растаяла. До вершины оставалось совсем немного, когда неожиданно сверху послышался нарастающий грохот. И вдруг мимо нас стремительно пролетел камень, за ним — второй.
— Береги-ись! — послышалось сверху. — Бере-ги-ись!
Крики долетели почти одновременно с градом посыпавшихся на солдат камней. Камни стремительно катились, с устрашающим свистом, увлекая за собой поток земли, подскакивали и летели в воздухе, с гулом бились о стволы деревьев. От ударов деревья вздрагивали.
Солдаты бросились в стороны, к деревьям, надеясь укрыться за стволами. Одним это удалось, других камнепад застал на полпути, и они, прижавшись лицом к земле и укрыв голову руками, сползали вместе с землей вниз, принимая на себя страшные удары.
Потом загремели автоматные очереди. Невидимый враг сверху поливал нас свинцом. Захлопали гранаты.
— Забара! — взревел Белоусов. — Бегом к Кораблеву! Передай: во что бы то ни стало высотой овладеть!
Солдат выскользнул из-за соседнего дерева, сбивая руки о камни и царапая о ветви лицо, стал поспешно карабкаться по крутизне.
А Белоусов уже вызывал пулеметчиков. Два расчета всегда находились при нем.
— Вперед! — кричал комбат. — Взять эту дрянь на абордаж!
Положение становилось угрожающим. Справа и слева простирались крутые скалы, позади — уходила далеко вниз осыпь, по которой карабкались солдаты. Отступать? Отойти назад? Тогда опять придется все повторять, тратя силы и время, теряя инициативу.
— Где там Кораблев? — ударив кулаком по заросшему мхом стволу, процедил Белоусов и выругался в сердцах.
В его взгляде я прочитал немой упрек, словно он сожалел, что направил головной роту Кораблева.
Теперь действительно успех целиком зависел от лейтенанта.
Сверху скатился Забара.
— Товарищ капитан, впереди лейтенанта Кораблева нет! Там только сержант из роты да десятка полтора солдат! Они с трудом отбиваются.
— Как нет? А где Кораблев? — Белоусов вонзил глаза в ординарца, потом в меня. — Оставайся здесь! Приведи в порядок подразделения. А вторую роту — немедленно вперед! Слышишь? Немедленно!
Он бросился в цепь. А вниз, туда, где карабкались солдаты, уже неслось: «Вторая рота, вперед! Вторая рота, впере-ед!»
И вдруг до нас долетело далекое «Ура-а!». Крики вплелись в сплошной треск автоматных очередей и разрывы гранат. Мы не могли понять, что случилось наверху, но вдруг шум боя стал удаляться, затихать…
На вершине у двухэтажного бревенчатого дома навстречу нам выбежал лейтенант Кораблев.
— Товарищ капитан, — с трудом переводя дыхание, начал он. — Ваш приказ выполнен. Высота взята! Противник отходит в западном направлении.
— А где была рота? — повысил голос Белоусов. — Почему без прикрытия оставили батальон?
— Никак нет, товарищ капитан. Один взвод прикрывал с фронта. А двумя взводами я решил ударить по противнику справа. Обстановка требовала…
Что-то новое, доселе незнакомое было в выражении глаз лейтенанта, разгоряченном лице, властном движении рук.
«Да он ли это? Тот ли Кораблев?»
— Где рота? — изменив тон, спросил Белоусов.
— Преследует противника, товарищ капитан. Я решил на его пятках ворваться в Пернитц!
Лицо комбата просветлело. В прищуренном взгляде засветилась улыбка.
— Ну, что ж, Кораблев, так держать! Только не зарывайся! А то ты ему на пятки, а он тебе — под дых…
— Этот номер не пройдет! — отвечал лейтенант.
По-уставному повернувшись, он бросился догонять ушедшую вперед роту.
У Берндорфа
В то время когда наш батальон с боем пробивался по горным тропам к Пернитцу, у Берндорфа, где находились основные силы 99-й дивизии, назревали нелегкие события.
21 апреля командир 37-го корпуса генерал-лейтенант Миронов сообщил комдиву Блажевичу, чтобы утром тот ожидал командующего фронтом.
— Намерен познакомиться с планом наступления на Пернитц, заслушать ваши соображения.
Штаб дивизии находился в Берндорфе, на окраине которого засели немцы, прикрывая вход в долину, где пролегала дорога на Пернитц.
— И еще, к сведению, — неофициальным тоном сообщил командир корпуса. — Как будто в Пернитце намечена наша встреча с американцами. Они к Вене спешат. Учти это, Блажевич.
Командир 37-го гвардейского корпуса Павел Васильевич Миронов — воин от бога. В сентябре 1941 года, будучи полковником, он командовал 107-й стрелковой дивизией под Ельней. Руководил этой операцией командующий Резервным фронтом Жуков.
В своих мемуарах он упоминал о полковнике Миронове:
«Особенно мужественно дрались наши 19, 100 и 107-я дивизии. Я видел с наблюдательного пункта комдива 107-й дивизии П.В. Миронова незабываемую картину ожесточенного боя стрелкового полка, которым командовал И.М. Некрасов.
Полк И.М. Некрасова стремительно захватил деревню Волосково, но оказался в окружении. Он сражался трое суток. При поддержке других частей 107-й дивизии, артиллерии и авиации полк И.М. Некрасова не только прорвал окружение, но и снял противостоящего врага, захватив при этом важный опорный пункт — железнодорожную станцию.
Сколько примеров такого массового героизма и отваги проявлялось рядом, вокруг, повсюду, и днем, и ночью.
Пользуясь наступившей темнотой и еще не закрытой горловиной, остатки противника отошли от ельнинского выступа, оставив на поле боя множество трупов, тяжелого оружия и танков. 6 сентября в Ельню вошли наши войска.
Опасный плацдарм был ликвидирован».
Командуя 5-й гвардейской стрелковой дивизией, генерал-майор Миронов в январе 1942 года в Ржевско-Вяземской операции освободил город Кондрово, а до того в Калужской операции Западного фронта очистил от захватчиков Тарусу.
В 1944 году его 37-й гвардейский стрелковый корпус успешно действовал в Свирско-Петрозаводской операции Карельского фронта, за что генерал-лейтенант удостоился большой награды — ордена Суворова 1-й степени.
За участие в Венской операции Павел Васильевич Миронов удостоился высокого звания Героя Советского Союза.
Бронетранспортер маршала Толбухина подкатил к тому самому дому, где уже ожидали генерал Миронов и его подчиненные командиры дивизий.
Маршал с трудом вылез из машины: рослый, грузный, медлительный, с болезненной желтизной на лице. На нем был защитного цвета комбинезон и такая же фуражка с матерчатым козырьком.
Отрапортовав, Миронов начал было представлять приехавших с ним комдивов, но маршал прервал его:
— Не надо! Всех знаю, — и с каждым поздоровался за руку.
Прежде чем войти в дом, где все было подготовлено для работы, Толбухин внимательно оглядел окружавшие город горы.
— А это что за высота? — указал он на недалекую, поросшую лесом высотку.
— Гора Медау-хоф, ее высота 420 метров. На ней находится наблюдательный пункт дивизии, — пояснил комдив Блажевич.
— А где дорога на Пернитц?
— Она пролегает у подножия этой высоты и втягивается в долину.
Маршал понятливо кивнул головой:
— Здесь совсем другая картина, чем в Венгрии. Там непроходимая даже для танков болотная грязь, а здесь одни крутые горы.
В комнате, куда все вошли, на столе была расстелена карта с нанесенной на ней цветастой обстановкой. Не садясь, Толбухин склонился над картой, молча стал разглядывать. Взгляд скользил по склонам Широкой долины, по бегущей у ленты дороги горной Речушки, удаляясь все дальше и дальше в глубь гор. Палец маршала уткнулся в далекую развилку дорог, где было небольшое горное селение.
— Это Пернитц?
— Так точно, — поспешил с ответом Блажевич.
— Сколько до него?
— Около тридцати километров.
— Разведку проводили?
— Так точно, два дня назад отряд из 300-го полка возвратился оттуда.
15 апреля в Пернитц через горы был направлен отряд капитана Белоусова в составе 72 гвардейцев с группой австрийских партизан. По горным тропам, обходя опорные пункты немцев, они достигли цели. Разведав оборону и наведя панику, они благополучно возвратились.
— Доложите свое решение, как будете наступать, — потребовал Толбухин. Блажевич стал объяснять, что наступление он решил организовать с боевым порядком в два эшелона: впереди по правому склону будут наступать подразделения 297-го полка, а по левому склону — 300-го полка. Один из батальонов сегодня ночью уже ушел в горы, чтобы атаковать Пернитц с тыла.
Маршал кивнул:
— Батальон уже вышел? Это хорошо. Правильно. В горах нужен маневр: обходы, охваты. Особое значение приобретают действия небольших отрядов. Прямолинейность в горах неприемлема.
Продолжая доклад, комдив сказал, что во втором эшелоне будет находиться 303-й полк подполковника Соколова.
Потом разговор зашел о захвате Пернитца, и комкор Миронов как бы случайно обронил, что с запада к Пернитцу вроде спешат американцы.
— Спешат или нет — нам неизвестно, — недовольно сказал Толбухин, — а вот что через него можно выйти к южным районам Германии — это точно.
Проводив маршала Толбухина и генерала Миронова с комдивами, Блажевич вызвал командиров полков.
Спросил у Данилова, есть ли связь с Белоусовым и где сейчас находится его батальон.
— Они в пути, сообщили, что скоро выйдут к альпийской гостинице. Утром вели бой.
— Держите с ними постоянную связь. Знаю, что делать это в горах трудно, но стараться нужно.
Уделил внимание Блажевич и командиру 297-го полка полковнику Бондаренко. Подполковнику Соколову приказал перемещать полк, не отрываясь от подразделений первого эшелона.
— Быть в постоянной готовности развить успех полков Данилова и Бондаренко.
Пришел майор-танкист и сказал, что его с семью танками генерал Миронов направил на усиление 99-й дивизии. Он уже связался с Даниловым и Бондаренко. Первому направил три боевых машины, а второму четыре. Начальник штаба дивизии решение одобрил.
Потом явился командующий артиллерией дивизии, сообщил о недостатке боеприпасов.
— А как на завтрашний день? — спросил генерал.
— На завтра достаточно, но впереди-то Пернитц!
— Так потребуйте от начальника артснабжения! Он должен был дать заявку.
— Заявка дана, и не одна, но заявки-то не стреляют.
— А какое положение у зенитчиков?
— Это их нужно спросить. По-моему, у зенитного дивизиона снарядов достаточно.
Пришел начальник штаба дивизии полковник Логвинчук с начальником разведки.
— Проверял готовность да увязывал в полках взаимодействие пехоты с танками, — сообщил он.
— О том майор-танкист уже доложил, — сказал комдив. — А как вы смотрите, Аркадий Климентьевич, если завтра использовать зенитные орудия для стрельбы по наземным целям?
— Есть резон, но как там, наверху, посмотрит начальство?
— А мы его спрашивать не будем. В общем, предупредите командира зенитного дивизиона, чтобы к этому был готов.
Начальник разведки доложил: по документам убитых гитлеровцев установлено, что против дивизии обороняются части 3-й немецкой дивизии СС «Мертвая голова».
— Это той самой, что были у Балатона?
— Совершенно верно.
— Не добили там, так добьем здесь.
Проводив последнего посетителя, Блажевич взглянул на часы: шел двенадцатый час. Спросил адъютанта Голованова:
— Ты, Павел, ужинал?
— Вас жду. Все давно остыло.
— Скажи, чтоб принесли на двоих. Небось голоден, как и я?
Встреча с командующим была еще свежа у генерала в памяти.
— А каков маршал! — вспоминал с восхищением. — Ты раньше никогда его не встречал?
— Нет. Впервые увидел. Но вот и у меня и других офицеров возникло недоумение: почему он, заслуженный полководец, участник Сталинградской битвы, освободитель Донбасса и Крыма, Румынии и Венгрии, а теперь еще и Австрии, не Герой? Неужто не заслужил?
Лицо генерала изменилось.
— Таким вопросом, Павел, не стоит задаваться. Могут неправильно тебя понять. Достоинства каждого оценивают в Москве. Сталин знает кого награждать.
— Если бы это было так!
— Ты это к чему?
— К тому, товарищ генерал, что за Свирь, где я форсировал реку одним из первых, вел за собой батальон и был представлен к ордену, получил солдатскую медаль «За отвагу». А те, кто были далеко от реки, отхватили ордена.
Еще до рассвета юркий «Виллис» и радийная машина, где находились рации, выбрались на высоту Медау-хоф, где был наблюдательный пункт комдива. С него как на ладони виднелся Берндорф, долина с бархатной зеленью склонов, серая лента дороги, идущая к Пернитцу и далее.
Вместе с генералом приехал подполковник Пахолкин — начальник оперативного отделения штаба дивизии, адъютант Голованов, лейтенант из комендантского взвода с группой солдат охраны и два сапера.
«Виллис» и автомобиль оставили в недалеком укрытии, а на месте наблюдения установили небольшой походный стол и такой же походный стульчик. Тут же капитан Голованов поставил треногу с буссолью, на стол выложил мощный цейсовский бинокль, с которым генерал не расставался. На столе расположили переговорное устройство, с помощью которого генерал мог говорить с командирами полков и даже батальонов.
— Сколько осталось до начала артподготовки? — спросил Блажевич Пахолкина.
— Полчаса, товарищ генерал. Артиллерия в полной готовности — так доложил командующий артиллерией.
— А как полки?
— И они в готовности. Доклад от 297-го полка принял от самого Бондаренко, а за 300-й полк доловил начальник штаба Переверзев.
В назначенное время артиллерия дивизии и полков ударила всей мощью по обороне противника, расположенной по склонам и замыкающей вход в долину. Орудия и минометы поражали разведанные ранее опорные пункты эсэсовцев, огневые позиции их артиллерии, били по дальнему селению Поттенштайн, где был запасной оборонительный рубеж и находились резервы.
Но противник не молчал, отстреливался, даже стрелял из шестиствольных минометов, по-ослиному ревевших при запуске мин.
Бросившиеся в атаку вслед за танками наши гвардейские цепи залегли на полпути, не пошли дальше и танки. Отстреливаясь, они стали медленно отползать в укрытия, один из них задымил.
Генерал Блажевич наблюдал происходящее с застывшим лицом, повторяя неслышно:
— Не удалась… Не удалась… — Обернувшись, протянул адъютанту бинокль и поспешил к треноге буссоли.
Он понимал, что первая схватка с врагом была неудачной, ее выиграл противник. Теперь предстоит вторая атака, и ее нужно готовить.
— Пахолкин, — позвал подполковника. — Запросите командиров полков, почему сорвалась атака.
Сам же разглядывал в зрительную стереотрубу вражеские позиции, пытаясь найти в них причину неудачи.
Внимание привлекла малозаметная площадка у поросшей зеленью скалы. У ее подножия был оборудован окопчик, который занимал эсэсовский солдат с ручным пулеметом «МГ». У эсэсовца был бинокль, в который он то и дело осматривал наши позиции, а потом обстреливал их очередями.
Когда же вблизи от него взрывались наши мины, он убегал за скалу и пережидал там артналет.
— Голованов! — позвал генерал. — Посмотри-ка за этим наглецом и запомни место. Как выбьем немцев, изучим позицию.
Все попытки сбить противника с занимаемого рубежа и прорваться в долину были безуспешными. Занимая позиции на склонах высот, немцы стреляли по нашим цепям сверху. Скалы и каменные осыпи служили им надежной защитой.
Грохот боя отзывался в горах многократным эхом. Казалось, в недрах Альп неистово клокотала магма, пытаясь вырваться наружу.
В сдержанном волнении генерал вышагивал, не выпуская из рук бинокль, и то и дело осматривал в него позицию врага.
Неожиданно он шагнул к столу, раскрыл на нем карту. Затем крикнул:
— Голованов! Срочно вызвать сюда капитана Менжелеева! Зенитчикам готовиться к смене огневых позиций!
Подозвав подполковника Пахолкина, комдив стал указывать ему что-то на карте.
Командир зенитно-артиллерийского дивизиона капитан Менжелеев не замедлил с прибытием. Он доложил, что в дивизионе имеется десять малозенитных скорострельных орудий. Выпуская очередь из пяти осколочных снарядов, они смогут нанести поражение противнику на значительной площади.
— А как у вас с боеприпасами? — спросил генерал.
— Запас достаточный, — уверенно ответил капитан.
— А если появится немецкая авиация?
— Хватит и для ее отражения.
Орудия расположили в таких местах, чтобы они могли стрелять, поражая неприятельские позиции. Цели зенитчикам определил не только генерал, но и командиры батальонов.
По команде дивизион открыл по намеченным целям ураганный огонь.
— Та-та-та-та-та, — стучали очередями зенитки. — Та-та-та-та-та.
Немцы заметались, бросились из окопов, но по ним ударили из пулеметов и автоматов.
Выбитые из основного рубежа, эсэсовцы бежали к селению Поттенштайн, на запасные позиции.
— Так их! Так! — сдержанно приговаривал генерал. — Молодец Менжелеев. Подбавь еще!
По отходившему неприятелю открыли огонь орудия полевой артиллерии.
— Пора и нам вперед, — сказал комдив Пахолкину.
«Виллис» перемещался по долине у правого склона от укрытия к укрытию. Осколками и пулеметными очередями ветки деревьев были обломаны, стволы иссечены. Лежали убитые и раненые.
Проехав свои позиции, приблизились к неприятельскому переднему краю.
— Стой! — скомандовал генерал.
Прямо перед ними лежали люди. И немцы в серой заношенной форме, в сапогах с короткими голенищами; и наши гвардейцы в защитных гимнастерках с мятыми полевыми погонами. Подле каждого было оружие.
— Тут, кажется, схватились в рукопашной схватке, — проговорил подполковник.
Тяжелой рукой комдив снял с головы фуражку.
Капитан Голованов, не веря себе, увидел на его глазах слезы. Выждав, он осторожно сказал:
— А скала, где стрелял немецкий пулеметчик, там, — и указал на пологий склон с едва заметной тропой.
— Пойдем. Скажи подполковнику.
Пахолкин уже наказывал солдатам охраны и саперам, что им делать на тропе, тянущейся к злосчастной скале.
Первыми шли два сапера. Длинными щупами они протыкали землю, выискивая скрытые мины. За ними следовали автоматчики охраны, держа на изготовку оружие. Генерал и подполковник шли поодаль, стараясь не сойти с тропы. Адъютант Голованов замыкал строй.
Они достигли скалы и увидели окопчик, из которого стрелял эсэсовец-пулеметчик. Генерал шагнул к окопу, и тут случилось непредвиденное.
Позже возвратившийся из госпиталя капитан Голованов рассказывал: «Мне запомнилось тогда, как перед нами ярко сверкнула огненная вспышка, ослепила нас, и десятки обжигающих брызг вонзились мне в голову, левый бок, ногу. Взрывом далеко швырнуло в сторону… Когда солдаты привели меня в сознание, я увидел генерала. Он лежал без ступни левой ноги, истекая кровью. Был ранен и подполковник Пахолкин. Нас и генерала перенесли в «Виллис» и доставили в дивизионный медсанбат. Примчался ведущий светила-хирург из 9-й армии. Он определил у генерала тяжелый шок. «Если отпустит шок, буду оперировать», — заявил он. Но шок не отпустил…»
Генерал Блажевич скончался ночью 24 апреля за две недели до Дня Победы. Его хотели похоронить в Вене, городе, за который он отдал жизнь, но представитель Ставки, маршал Тимошенко распорядился доставить тело в Москву.
Указ о присвоении звания Героя Советского Союза подписали в тот день, когда траурная процессия была на Новодевичьем кладбище.
Пернитц
В конце дня мы вышли к альпийской гостинице, расположенной на плоской вершине горы.
Нас встретил ее владелец, пожилой австриец в шляпе с пером и меховых унтах.
— Где немцы? — спросили его.
— Дойче золдат нихт, — ответил он. И пояснил, что утром были, но ушли, что он слышал стрельбу, видимо, это стреляли немцы, но потом они не приходили.
— А куда отсюда ведет дорога?
— Туда, — указал он на запад, — в Пернитц. А другая дорога в Берндорф.
— Есть ли кто в гостинице?
— Никого нет. Вот кончится война, и от туристов не будет отбоя. А сейчас все пусто.
Гостиница с большой верандой и малыми балкончиками, с которых открывается вид на заснеженные альпийские горы.
Словоохотливый хозяин объяснил, что гора, где находится гостиница, называется Мандлинг, высота ее почти тысяча метров.
— Нам красоты ни к чему, — сказал Белоусов, — а вот накормить солдат да отоспаться — это наша забота. Только организуй, начальник штаба, надежное охранение. Не такое, как у Чапаева.
Ночь прошла спокойно, а с утра мы опять ввязались в схватку. В складках гор волны рации тонули, были бессильными. И мы не знали, что в это самое время у Берндорфа наша дивизия вела ожесточенный бой.
И еще один день прошел в бесконечной драке. Только к утру 24 апреля подразделения батальона соединились с соседним батальоном нашего полка, наступавшим по долине вдоль дороги. Те роты сразу же устремились к горной дороге, чтобы перерезать ее. Но наткнулись на яростное сопротивление. Оттуда неслась бесконечная пальба.
— Достается братскому батальону, — заметил Белоусов. — Самое лучшее сейчас — это ударить вдоль долины на лесопильный завод, а потом захватить стык дорог. И немцам будет каюк…
Именно такую задачу мы получили от командира полка. Красным карандашом полковник Данилов прочертил тогда на карте пунктир, вывел его к строениям лесопильного завода и закончил крутой скобкой у стыка дорог. Нам теперь ничего другого не оставалось делать, как захватить этот завод со штабелями досок и горами бревен. Это мы без особого труда сделали.
Стрелковые роты заняли позиции по периметру ограждения, минометчики установили в лощине минометы, в окне двухэтажного здания пристроили станковый пулемет.
Не ожидая команды, пулеметчик открыл огонь по выкатившемуся по горной дороге немецкому автомобилю, на прицепе которого была пушка. Очередь была удачной: автомобиль остановился, задымил, из крытого тентом кузова стали выпрыгивать солдаты орудийного расчета.
— Может, открыть огонь из минометов? — появился командир минроты.
— Давай беглый огонь по развилке, — скомандовал командир батальона.
Из-за поворота дороги выполз танк — «тридцать-четверка», догнал цепь наступающих и повернул башню с длинноствольным орудием в сторону лесоильного завода, занятого нами.
Послышался выстрел. Снаряд угодил в стену, рядом с окном, где был станковый пулемет. Наводчик поспешно стащил пулемет со стола, выкатил за дверь.
И тут в комнате, сотрясая стены строения, разорвался второй снаряд.
Молчавшая рация ожила:
— «Кама»! «Кама»! Как слышишь? Где находишься? Я — «Волга». Прием.
Я схватил трубку:
— «Волга». Вас слышу, нахожусь в квадрате 45–70. Прекратите стрельбу из танка. Как поняли? Я — «Кама». Прием.
Поблизости от «Волги» находился начальник штаба полка майор Переверзев. Он понял ситуацию: танкисты прекратили стрельбу. В бою случалось всякое, было и такое, когда разгоряченные схваткой бойцы стреляли по своим…
Переверзев передал приказ комбату и мне незамедлительно прибыть в штаб полка для получения боевого задания.
— У вас все в порядке? — встретил нас полковник Данилов.
— Как всегда, — ответил Белоусов.
— Тогда к делу. Через сорок минут батальон должен вступить в бой. Батальон Матохина атакует противника по дороге на Гутенштейн, до него около десяти километров, а твой — опять по горным тропам в обход Гутенштейна. Атаковать одновременно. Все… Спешите выйти на исходный рубеж. — Он взглянул на часы. — Осталось тридцать минут.
Нам нужно было преодолеть обстреливаемый участок. Немцы били из противотанковых орудий: звук выстрела почти сливался с хлестким разрывом.
— Ну что? Напрямик или в обход? — спросил Белоусов.
— В обход далеко. Авось пронесет…
— Тогда за мной! — Николай пружинисто вскочил и бросился вперед.
Я бежал за ним, стараясь не отстать. Видел широкую спину, сумку на ремне. Сзади слышал топот и тяжелое дыхание командира минометной роты и ординарца Забары.
Залитая солнцем стена дома, за угол которой нужно скрыться, была совсем рядом. И тут прогремел выстрел и послышался звенящий разрыв. Полетели комья земли, лицо осыпало пылью.
А где комбат? Николай!
Он лежал ничком, прикрыв рукой голову. Шапка сбилась на затылок, льняные волосы выбились из-под нее. Всего секунду назад он говорил, двигался, а теперь был безжизненным.
У шоссе, где батальон должен был развернуться для боя, нас встретил командир полка. С пистолетом в руке он набросился на меня:
— Почему задерживаетесь? Пять минут, как уже должна начаться атака! Матохин едва отбивается!
— Белоусов погиб, товарищ полковник, — виновато сказал я. — Вот и заминка получилась…
— Как погиб? Что ты говоришь? Как же вы допустили? — И, видимо, поняв неуместность упреков, он махнул рукой: — Эх…
Развернувшись в цепь, батальон устремился по косогору вдоль шоссе. Мы бежали под огнем, не замечая ни разрывов снарядов, ни частого посвиста пуль. Бежали с одной целью: скорей сблизиться и схватиться с врагом. Казалось, что тогда наступит разрядка от внезапного потрясения.
К вечеру, преследуя гитлеровцев, мы вышли к монастырю, огражденному высокой каменной стеной. Преследуемые нырнули в широкие ворота и как в воду канули. Появившийся монах в камилавке заявил, что дойч золдатен из монастыря ушли, и показал в противоположной стороне стены небольшую калитку, от которой уходила в лес тропа.
— А куда ведет тропа? — спросили у монаха.
— В Карнер, — отвечал он.
У этого небольшого селения с высоты обрывистого склона мы увидели садившихся в автомобили эсэсовцев.
В Карнере и настиг нас приказ о сдаче рубежа батальону подошедшей из фронтового резерва 93-й стрелковой Миргородской Краснознаменной дивизии. Самим следовало срочно возвращаться в Гутштадт. Там нас ожидали автомобили, которые и доставили полк в район Санкт-Пелтена, находящегося вблизи Вены.
Это было в конце апреля.