«Культурная революция», целиком поставленная на службу индустриализации и коллективизации, сделала советскую Россию страной сплошной грамотности и новой многомиллионной интеллигенции. Если в 1926 г. в СССР было менее трех миллионов людей, занятых умственным трудом, то в 1971 году их было 30 миллионов, а в 1984 г. одних специалистов в экономике насчитывалось более 30 миллионов. Сама КПСС, былая партия «рабочего класса», превратилась в партию бюрократии и технократии. Так, в начале 1970 г. из 14 миллионов членов партии 6 миллионов было бюрократии и технократии, а в 1984 г. из 18 миллионов членов партии их было уже почта 9 миллионов. Советский народ — народ грамотный, поэтому он стоит обеими ногами в политике, но стоит пока пассивно, скептически созерцая происходящее и лишенный возможности на него повлиять.
Сколько же может продолжаться такое состояние? Если бы Сталин жил сто лет, то оно могло продолжаться все эти сто лет, но Сталина нет уже более тридцати лет, другого Сталина на горизонте тоже не видно, да такой уголовный уникум тоже рождается в тысячу лет один раз. Чем дальше от сталинского времени, тем больше трещин в сталинском монолите власти и ее идеологии, тем меньше страха в самом народе. Результатом этого и была та духовная встряска, когда на сцене появились национальное, религиозное и правозащитное движения. Этот процесс теперь загнан вовнутрь, но он необратим.
Внешне менее заметное, но по существу более основательное влияние на развитие внутренней политики Советского Союза могут оказать в будущем, на мой взгляд, ведущие группы советской интеллигенции, каждая в своей области — ученые, хозяйственники, творческая интеллигенция. Эти группы, лояльные к власти и патриотические по духу, объединяет один общий интерес — стремление к максимальной творческой свободе, чтобы, пользуясь ею, вывести советскую экономику, науку и искусство из внутренней стагнации и международной изоляции. Уход со сцены таких выдающихся мракобесов в области идеологии и политической полиции, как Суслов и Андропов, до сих пор не вызвал адекватной замены. Поэтому на высшей ступеньке пирамиды власти образовалось нечто вроде идеологического вакуума. Отсутствие признанного всеми идеологического авторитета разлагающе действует на коммунистические догмы и открывает возможности перед учеными, хозяйственниками и творческой интеллигенцией влиять на систему более уверенно, чаще предлагать прогрессивные альтернативы в решении хозяйственных, научно-технических и творческих проблем в стране. Ведь партией и государством после Сталина и Хрущева управляют не политики, а политические чиновники. Всякий чиновник по своему образу мышления как чумы боится дотрагиваться до идеологических и социальных устоев существующего режима. Он неотразим в своем консерватизме, слеп, чтобы видеть реальности, глух к подземным толчкам надвигающихся перемен. Он нуждается в интеллектуальном поводыре. Таким поводырем могут быть в нынешних условиях политического безлюдья на вершине государства только выдающиеся советские интеллектуалы, которых образование наделило критическим умом, а природа — гражданским мужеством. В споре с догматиками из партаппарата и чекистами из КГБ интеллектуалы будут иметь на своей стороне материально сильнейшего союзника — армию, если интеллектуалам удастся убедить ее, что величие и мощь современного государства зависят от нормального функционирования его экономической системы и от масштаба и глубины происходящей в ней научно-технической революции, а это, в свою очередь, зависит от наличия в стране широких творческих свобод. Советская экономическая система наращивала темпы, когда происходила экстенсивная революция, основанная на мускульной силе человека и при помощи обычных машин. Но советская экономическая система начала терять темп, когда она, в силу своей догматической природы, оказалась не в состоянии включиться в начавшуюся на Западе интенсивную революцию, основанную на изобретательности человеческого ума и на организаторском гении свободных менеджеров. То, что сейчас в СССР происходит под названием «научно-технической революции», повторяет западные зады с опозданием на два-три «поколения». Советской партбюрократии надо вдолбить в голову, что только тогда, когда она перестанет вмешиваться в дела, в которых она абсолютно некомпетентна — в науку и технику, в промышленность и сельское хозяйство, в литературу и искусство, — вот только тогда даже советская система окажется способной творить чудеса — экономические, научные и духовные, но при одном непременном условии — человек должен быть максимально заинтересован в творческой результативности своего труда, для чего надо снять с интеллектуалов партийнополицейские намордники, рабочим платить по реальной стоимости их труда, как и на Западе, крестьян же освободить от второго в истории России «крепостного права» — колхозной системы.
Я не строю никаких иллюзий. Все, что я здесь говорю, — чисто теоретические выкладки со многими неизвестными. Знаю также, что мне могут возразить: если все, что вы считаете возможным и даже вероятным, осуществится, партия потеряет свою диктаторскую власть над страной, и поэтому развития в таком направлении она никогда не допустит. Такой аргумент не кажется мне убедительным, тем более, что в истории этой партии однажды уже был такой опыт в виде ленинского НЭПа. Существовали свободный частный рынок, частная легкая промышленность, успешно конкурирующая с государственной, золотое обеспечение рубля, не было колхозной системы, было свободное и высокопроизводительное сельское хозяйство, не было «социалистического реализма» и государственных союзов писателей, художников, композиторов, зато были частные издательства и соревнующиеся между собой творческие группы. На заводах, фабриках и в сельском хозяйстве парткомов тоже не было. При всем этом существовала диктатура партии.
Политике вообще чужды такие понятия, как «не может быть» или «никогда». Политика — не только наука, как править, но и искусство самого управления. Поэтому-то даже советские лидеры, внешне прикрываясь мантией ортодоксального марксизма, в жизни часто прибегают к антимарксистским рецептам подлинной науки, если это в интересах дела. Вот почему я думаю, что интеллигенция в старом русском понимании этого слова со временем станет таким важным фактором в развитии общественно-политической мысли в советском обществе, что правители в собственных же интересах вынуждены будут считаться с ее научно-обоснованными доводами. Если такие лояльные советские ученые, как академик Аганбегян, академик Заславская или в свое время профессор Бирман, рекомендуют советскому руководству разумные экономические альтернативы, правда, пока что безуспешно, значит есть в Советском Союзе не только бюрократические тугодумы, но и граждански думающие интеллектуалы-гуманисты, какими и были старые русские интеллигенты. Ведь в русском варианте латинское слово «интеллигенция» получило со второй половины XIX столетия совершенно новое звучание — это не просто умственная элита, не просто творцы духовных ценностей, это та социальная прослойка, которая жертвенно служит идеалам гуманизма и интересам гражданина, даже рискуя столкнуться с существующей политической системой. Критическое отношение к окружающей социальной среде и борьба с ее пороками — таков был профиль старой русской интеллигенции в лице ее ученых и классиков литературы и философии. Таким рисуется он мне и в части сегодняшней советской интеллигенции. Даже студенчество считалось в старой России наиболее критической частью общества, потому что их учителя были не лакеями правительства, а свободомыслящими гражданами страны. Судя по советским источникам, сегодняшнее советское студенчество тоже значительно отличается от студенчества сталинских времен. В духовной жизни его начинает выходить наружу известная критическая струя. Из многочисленных показателей на этот счет приведу только одно свидетельство, во-первых, потому что оно напечатано в газете «Правда», во-вторых, его высказали такие авторитетные лица, как профессора МВТУ — доктор технических наук, секретарь парткома, Н. Лакота и доктор исторических наук, заведующий кафедрой истории КПСС, Е. Олесюк. Они пишут: «Достаточно побеседовать со студентами вне аудитории, побывать у них в общежитии, послушать, о чем они спорят на "пятачке” у своей многотиражки, — и легко убедиться: им неинтересна игра в поддавки. Как и во все времена, вступающая в жизнь молодежь щедра на острые суждения, порой бескомпромиссные и пристрастные. Вопрошая друзей, наставников, страницы книг, газет и учебников, зреющий человек учится вырабатывать собственные суждения. Его мысль пытлива, смела, по-юношески контрастна; она стремится к постижению тех истин, перед которыми порой отступали, спрятавшись за стереотипами готовых формул, "умудренные” методическими рекомендациями предшественники. Так и должно происходить. Потому что только так и рождаются вопросы, ответы на которые приходится искать годами и подтверждать потом всей жизнью. Движение ищущей мысли не остановить». («Правда», 20.11.1984).
Вот здесь можно отважиться на смелое и уверенное предсказание: когда это студенческое поколение будет решать судьбы страны, от советской тирании останутся только одни жуткие воспоминания. Исчезнет тогда и дух милитаризма, которым пропитан сейчас весь старый советский генералитет и его военная стратегия. Мало кому известно, что бездонный аппетит в наращивании оружия и неутолимая жажда военного превосходства над всей планетой — решающая причина не только в обострении международной обстановки, но и продолжающегося низкого уровня жизни советских граждан. Я чувствую, что такое положение уже тревожит наиболее дальновидных из советских лидеров. Они не могли не видеть, к какой социальной и политической пропасти толкает их советская «военная партия» милитаристов во главе с Огарковым, Куликовым, Толубко, Горшковым, Епишевым. Вот почему основная политическая проблема для Кремля сегодня — это взаимоотношения между партией и армией. От характера ее решения зависит дальнейшее направление как внутренней, так и внешней советской политики. Снятие Огаркова с поста начальника Генерального штаба было лишь внешним проявлением того глухого кризиса в отношениях между партией и армией, который возник и обостряется со дня смерти Брежнева.