на съезде недовольство хозяйственных руководителей, когда заявил, что партийные органы «настолько глубоко влезли в хозяйственные дела, что стали порой утрачивать свои позиции как органы политического руководства. Неслучайно, что постепенно структура отделов ЦК стала чуть ли не копией министерств». («Правда», 27.02.1986).
Почти с первых же дней своего прихода к власти Горбачев постоянно заявлял о необходимости «радикального поворота» в экономике, но намеренно и прямо-таки скрупулезно избегал включить в свой многословный лексикон синоним «поворота» — слово «реформа». Ленин такое слово употребил во время перехода к НЭПу. Когда Сталин ликвидировал НЭП, то и слово «реформа» было объявлено контрреволюционным атрибутом духовной лаборатории меньшевизма и «ревизионизма». Перед партией, воспитанной в этом духе, Горбачев не осмеливался называть задуманную им реорганизацию реформой. Как бы для разведки реакции партии и ее элиты вслух выразился на этот счет, как уже указывалось, шеф КГБ Чебриков, 7 ноября 1985 г., заявив: нам нужны реформы! Реакцию партии новое руководство представляло себе почти точно: — там наверху виднее, если нужны реформы, так пусть будут и реформы! Но элита рассуждала иначе, да, реформы, лишь бы они не касались нашей власти и наших привилегий!
Полагая, что элита подчинится воле партии, Горбачев решился нарушить табу. Впервые за время своего генсекства он заявил на съезде: в экономике «ситуация такая, что ограничиться частичными улучшениями нельзя — необходима радикальная реформа». Но чтобы застраховать себя от возможной отрицательной реакции как элиты, так и формально верховного суверена партии в лице съезда, Горбачев решил сообщить съезду, что слово «реформа» принадлежит не ему, а самому Ленину, причем во множественном числе, что признавалось до сих пор трижды табу. Такая была служебная цель следующей цитаты из Ленина: «Всякие радикальные реформы наши обречены на неудачу, если мы не будем иметь успеха в финансовой политике». («Правда», 26.02.1986).
Уже это лавирование нового генсека, словно между Сциллой и Харибдой, показывало, насколько глубоко укоренились в партии и в ее ведущих кадрах сталинские догмы о реформах и реформизме. Только теперь становится понятным, почему Горбачев подчеркивал на экономическом совещании ЦК в июне 1985 г. необходимость, как он выразился, «осуществить всеми мерами перелом в умах и настроениях кадров сверху донизу».
Мало кто может сомневаться, что когда владыки Кремля собираются между собой в узком кругу, то они спрашивают друг друга: страна у нас велика, мы занимаем одну шестую часть мира, земля у нас богатейшая, до революции при примитивной технике в сельском хозяйстве мы были житницей Европы и занимали по экспорту хлеба второе место на мировом рынке после Америки. Теперь у нас самая передовая в мире социалистическая система сельского хозяйства с высокой техникой и обильными удобрениями, а урожаи у нас самые низкие, хлеб ввозим из Америки, Аргентины и Австралии, молоко пьем от частных коров колхозников, овощами и фруктами питаемся от их же мизерных приусадебных участков, — в чем же причина? Ответ знает каждый советский лидер, но даже умнейший из них, к тому же ученый агроном, сам генсек Горбачев, не осмеливается выразить его вслух: виновата колхозно-совхозная система. Виноват сталинский «социализм в деревне», при котором, как и во время «военного коммунизма», узаконено изъятие государством хлеба сельских тружеников за бесценок.
Вот свидетельство первого секретаря Волгоградского обкома Калашникова на прошедшем съезде партии: «Нынешняя политика цен такова, что работать на самоокупаемости не могут даже те колхозы и совхозы, которые справляются с плановыми заданиями, а розничные цены не покрывают затрат на производство продуктов питания». («Правда», 2.03.1986). Где и когда это бывало в истории, чтобы крестьяне продавали свой хлеб ниже его себестоимости, кроме как при колхозной системе? Горбачев не обошел этой проблемы в своем докладе, но был предельно осторожен в ее трактовке, а главное внимание сосредоточил на промышленной экономике. Он подробно развивал тот центральный тезис, который выдвинул еще на апрельском пленуме ЦК КПСС (1985 г.), как универсальный рецепт по преодолению застоя в советской экономике. Этот тезис гласит: «Какой бы вопрос мы не рассматривали, с какой бы стороны не подходили к экономике, в конечном счете все упирается в необходимость серьезного улучшения управления хозяйственного механизма в целом». («Правда», 24. 04.1985).
«Радикальных перемен» Горбачев ждет от «капитального ремонта» уже существующего управления «хозяйственным механизмом». Если машина не двигается с места, то все же смешно искать причину этого в устройстве ее руля, а не в моторе. Мотор экономической жизни — это труд. Даже советские комсомольцы знают из марксовой политэкономии, что любой принудительный труд нерентабелен. В античном мире рабы были собственностью рабовладельцев, при феодализме крестьяне были собственностью феодалов, при социализме все советские люди являются собственностью монопартийного государства. Это государство гарантирует им, как и те рабовладельцы своим рабам, минимум жизненных благ. Все, что они заработали сверх этого минимума, идет в карман всепожирающего государства. Поэтому у них нет стимула к поднятию производительности своего труда для обогащения своих угнетателей. Партийные сказки, что советские трудящиеся работают на свое собственное государство, еще как-то имели эффект в первые годы после революции, когда еще не было новой бюрократии с привилегиями, но когда Сталин создал и поныне господствующий «новый класс» с такими материальными привилегиями, которые и не снились дореволюционному дворянству и бюрократии, то тогда народ увидел, что он работает не на себя, даже не на государство, а на умножение и расширение привилегий советского нового господствующего класса, и вот с этих пор история советского общества пошла прямо по Марксу: появился новый тип классовой борьбы между новой советской буржуазией и новым советским пролетариатом, но уже в форме, совершенно неизвестной на Западе. Стоит остановиться на ее истоках. Ведь в Советском Союзе любой труд, кроме труда шабашников и труда на приусадебных участках, принудителен, ибо тот, кто отказывается трудиться на том месте, которое указывают ему органы власти, наказывается в уголовном порядке. Как рабы к рабовладельцам, как крепостные к помещикам, так и советские люди прикреплены к одному монополисту-работодателю — к партийному государству, которое платит им не реальную стоимость их рабочей силы, а столько, сколько оно само устанавливает от себя, исходя из необходимого жизненного минимума для рядового советского человека. Так установился уже ставший традиционным от поколения к поколению чисто сталинский минимум стандарта жизни основной массы тружеников, тогда как зарплата и материальные привилегии представителей «нового класса» глубоко засекречены (на пресс-конференции во время съезда, когда один иностранный корреспондент задал Алиеву вопрос, как велико его жалованье, то он дал ничего не значащий ответ, что он получает столько, сколько получает крупный хозяйственник, а привилегии «нового класса» оправдывал тем, что эти люди работают 24 часа в сутки!).
Сталина давно уже нет, после него выросло новое трудовое поколение, а «железный занавес», став дырявым, дает советским людям возможность сравнивать свой стандарт жизни со стандартом жизни тружеников на Западе. Мне кажется, что из этого сравнения вырос тот вездесущий феномен, о который, как рыба об лед, бьются советские лидеры — тот стихийный, но всеобщий саботаж труда, на который я уже указывал при анализе новой программы. Работа рассматривается, как трудовая повинность, которую каждый советский человек обязан отбывать. Трудясь вполсилы — если речь идет о производстве. Отсиживая положенные часы, по возможности ничего не делая, — если речь идет об учреждениях. Это я и называю неизвестной Марксу новой феноменальной формой классовой борьбы при социализме, который ведь построен по его же рецепту.
Советский человек отлично понимает, что у него нет никаких шансов стать богатым или даже зажиточным при существующей системе оплаты его труда. Но он знает также, что его прожиточный минимум ему всегда гарантирован. В этом смысле он не столько труженик, сколько иждивенец государства, которое само обязалось обеспечить ему этот минимум, не признавая безработицы. Но создалась парадоксальная ситуация: советский труженик хочет выйти из государственного иждивения и стать самостоятельным работником, продающим свой свободный труд на свободном рынке тому, кто платит ему больше, как это делается во всех странах, кроме коммунистических. Естественно, что «новый класс» не хочет выпускать на волю этих своих неофициальных рабов, ибо если люди станут независимыми от государства, то само государство станет зависимым от этих людей, как в странах демократии. Это было бы началом конца господства «нового класса». Вот в этом тотальном порабощении труда монопартийным государством и заключается кардинальная причина, почему производительность труда в Советском Союзе в несколько раз ниже, чем в странах свободного труда и свободного рынка.
Горбачев утверждал на съезде, что весь смысл его «радикальной реформы» сводится к тому, чтобы повысить эффективность и качество производства, поднять заинтересованность работников в результате труда, вызвать инициативу и социалистическую предприимчивость у руководителей экономики путем новых «экономических методов».
Осведомленные люди улавливали в этих словах явные намеки на некоторые элементы ленинского НЭПа («личная материальная заинтересованность», «предприимчивость», «качество»), но Горбачев не решился быть более конкретным. Как и в чем будут выражаться на практике его «новые экономические методы» — осталось неясным. Единственно новое и принципиально важное слово во всем докладе Горбачева касалось сельского хозяйства. Говоря о необходимости использования «экономических методов хозяйствования» в сельском хозяйстве, Горбачев заявил: «Речь идет о творческом использовании ленинской идеи о продналоге применительно к современным условиям». «Продналог» был задуман Лениным вместо «продразверстки» периода «военного коммунизма». При «продразверстке» у крестьян реквизировали все продовольственные, сырьевые и фуражные излишки, а «продналог» отменял этот порядок. Он устанавливал новый порядок, по которому крестьяне должны были сдавать государству только определенную, заранее установленную долю хлеба. Остатки крестьяне могли менять на промышленные товары, правда, было оговорено, что «обмен допускается в пределах местного хозяйственного оборота» (резолюция X съезда по докладу Ленина).