[254]) он выпустил сборник «The Politics of the Referent» (1977). В нем был опубликован манифестарный образец language writing под названием «Text and Context» – по определению самого Эндрюса, «нереференциально организованное письмо, как разновидность лингвоцентричного письма». Семиотике референции как конвенционального соотношения формы и значения здесь противопоставляется поэтика сигнификативной волатильности, позволяющая читателю самому достраивать контекст исходя из читаемого текста: «Перемежающиеся текстуальные роли могли бы приблизить нас к перемежению более важных социальных ролей, свойствами которых являются тексты. ЧТЕНИЕ: не глянцевый взгляд потребителя, а чуткое внимание производителя, со-производителя»[255]. Такому же принципу Эндрюс следует и в стихотворных текстах, микшируя фрагменты диссонирующих дискурсов с авангардными техниками звукового, визуального и перформативного текстопроизводства.
Политический активизм «языкового движения» выражался также в интеллектуальной борьбе за гражданские права и, в частности, за права меньшинств. Если предшествующие школы американской поэзии (битники, Нью-Йоркская школа) сделали многое для высвобождения голосов контркультуры, ЛГБТ-сообщества и пацифистского движения в США, то языковое письмо открылось навстречу более демократичной гендерной и расовой политике.
Женщины были представлены на равных правах с мужчинами во всех манифестациях движения на разных его этапах[256]. Эта открытость была обозначена в «Отрицании замкнутости» Л. Хеджинян, где взамен фаустианской жажды к владению знанием предлагается мягкий подход Шахерезады, отвергающий закрытость. Феминизм 1970‐х годов оказал сильнейшее влияние на практики языкового сообщества. Участница калифорнийского фланга движения Рэй Армантраут, считающаяся наиболее лиричной из «языковых авторов», задавалась в 1978 году вопросом: почему бы женщинам не заниматься лингвоцентричным письмом? В эссе на эту тему она приводит немало примеров того, что многие из языковых авторов – женщины[257], при этом сомневаясь в правомочности термина «лингво-ориентированное письмо»[258].
Впоследствии, с 1980‐х годов, эта тенденция будет только укрепляться. Так, с «языковой школой» часто ассоциируется Мей-Мей Берссенбрюгге – американская поэтесса китайского происхождения, близкая к кругу Ч. Бернстина. Ее поэтика – феноменология в поэтической форме, позволяющая сделать процесс восприятия стиха ощутимым. Движение облака или арктического айсберга уравнивается здесь с человеческими действиями и деятелями. В этом письме философская медитация сплавляется с личным опытом, абстрактный язык органично переходит в конкретные частности непосредственного ощущения, даже при коллажной технике столкновения дискурсов. Письмо Берссенбрюгге самой своей материальностью исследует сложности культурной и политической идентичности, преломленной сквозь призму языковых смещений и миграций.
Мультикультурность и многоязычие сказываются на письме Хэрриетт Маллен, афроамериканской поэтессы, также сближаемой критиками с «языковыми тенденциями». В ее поэзии сочетаются, с одной стороны, элементы повседневных народных вербальных практик афроамериканцев, а с другой – постструктуралистские акценты на языке как медиуме. C Black Arts Movement связана деятельность таких лингво-ориентированных поэтов США, как Эрика Хант и Натаниэль Мэкки. В поэтических и прозаических текстах Мэкки чувствуется также сильное влияние джазовой композиции, африканской ритмико-музыкальной традиции в сочетании с авангардными экспериментами «языкового письма».
«Языковое движение» отличалось от многих других течений современной американской литературы своей принципиальной установкой на коллективность и сообщество. Проявлялось это как в большом количестве совместных публикаций, так и в организационной деятельности сообщества. Так, Б. Перельман устраивал в 1980‐е серию встреч-публикаций «Writing/Talks» с участием ряда «языковых поэтов». К. Робинсон вел на радио в Беркли еженедельную программу «In the American Tree: New Writing by Poets». С таким же названием Р. Силлиман в 1986‐м собрал антологию языковых текстов «In the American Tree: New Writing by Poets». Еще одной авто-антологией языкового письма стала «The „L=A=N=G=U=A=G=E“ Book» (1984)[259] Ч. Бернстина и Б. Эндрюса. Еще ранее Бернстин выпустил две мини-антологии такого плана – «43 poets» и «Language Sampler». В 2013‐м вышло собрание статей из журнала «Poetics» под редакцией Б. Уоттена и Л. Хеджинян[260].
Отдельно стоит отметить опыты коллективного письма «языковых авторов». Один из первых таких опытов – задуманная в 1976‐м и изданная в 1980‐м под эгидой журнала «L=A=N=G=U=A=G=E» экспериментальная книга пяти авторов: Ч. Бернстина, Б. Эндрюса, Р. Силлимана, С. Маккаффери и Р. ДиПальмы. Книга состоит из 26 стихотворений, набранных оригинальными типографскими способами, каждое из которых создано по переписке какой-то комбинацией из пяти авторов (а некоторые – всеми пятью)[261]. Другой опыт «языкового соавторства» был вдохновлен посещением позднесоветской России четырьмя поэтами: М. Дэвидсоном[262], Р. Силлиманом, Б. Уоттеном и Л. Хеджинян. В 1991 году по мотивам поездки они издали книгу «Leningrad: American Writers in the Soviet Union» – совместный травелог в технике «языкового письма»[263]. Еще один коллективный проект «языковой школы» – «The Grand Piano», «опыт коллективной автобиографии» десяти авторов в десяти томах, выходящих с 2006 года по настоящее время. Авторы этого коллективного мемуара реконструируют и контекстуализируют свою писательскую практику, восходящую к поэтическим чтениям в кафе «Grand Piano» в Сан-Франциско в 1970‐е годы[264]. Наконец, интересен также недавний опыт сотрудничества Ч. Бернстина с Тедом Гринуолдом[265], выразившийся в их совместной поэтической книге «The Course» (2020), в которой стихотворения двух «языковых авторов» сообщаются между собой по принципу «эхопоэтики».
Знакомство русских поэтов, исследователей и читателей с американским «языковым письмом» началось с 1980‐х годов, когда Л. Хеджинян стала приезжать в СССР и завязала дружбу с русскими поэтами-метареалистами[266]. Поэтам «языковой школы» посчастливилось войти в прямой контакт с русской публикой, когда в 1989 году они вчетвером (Уоттен, Дэвидсон, Хеджинян, Силлиман) были приглашены в Ленинград на конференцию «Поэтическая функция: язык, сознание, общество», организованную А. Драгомощенко. Именно в переводах Драгомощенко стали появляться и первые небольшие публикации на русском Хеджинян, Уоттена и других. Начиная с конца 1980‐х годов отдельные тексты «языковых поэтов» стали понемногу публиковаться: в «Митином журнале», «Комментариях» и «Звезде Востока», впоследствии – в «Новом литературном обозрении», а также в антологии «Современная американская поэзия в русских переводах» (Екатеринбург, 1996). В последние годы появились отдельные небольшие издания текстов М. Палмера[267], К. Кулиджа и Р. Уолдроп. Некоторые тексты были переведены для выпуска альманаха «Транслит» № 13 за 2013 год, полностью посвященного «Школе языка» и включавшего в том числе ряд критических статей о «языковом движении». Книга Ч. Бернстина «Испытание знака», изданная в 2020 году в переводе Яна Пробштейна, представляет наиболее полное на данный момент издание одного из ключевых «языковых авторов» на русском языке.
Ларри Айгнер (1927–1996)
Письмо Данкену
31 августа 59
стоит только забыть
поелозить на жердочке
и рыбки
нуднеют
а
деревьев прелые остовы
упоительным летом
хотя и не осознаёшь
насколько созрел
в 21
оглядываешься назад
где бы лето ни
не перестаешь еще 70 зим
это лето
такое выпало разное
жарко было весной?
всякий обычай
читать
чего ни свершил – всё
взрослее
рыбам
не до нытья
плеск у крючка
рабочая боль
пасть меря головку телá
засыпáть всегда будешь
больше чем просыпáться
Подражание
декабрь 59
Что общего у этого лица с этими
стихами? Что
бы было одно, нужны и другие, да
небо
бы тоже подошло знаю
Веселое дело вопросы, цветок
жизни, стало быть Ну
что еще Что там за листья
на дворе Что
забыло небо у тебя в башке? Фо
токарточки других твоих
«предшественников» Что
общего у твоего голоса с
мыслями которые хотя бы протекают
в моей жизни, в ее
гонке
Пока зияют
храмы как земля Стоят скульптуры
во всех музеях а
теперь и вокруг них в парке и
даже в пущах
снова
и изображения звезд, ночей
в стенах
напротив зеркал
«пасторальная…»
18 февраля 69
пасторальная
симфония
снег бе
леет бело
во дворе
солнца свет
ветер овцы
а тучки где пасутся
в безопасности
осеняет ребенка
не слыхавшего
о четырех стенах
не спеша размещенных как антенну
чуть не сдуло
небывалым бураном
что за место такое
дико холодно мокро
когда зародилась эта музыка
«Динозавр – это…»
18–20 февраля 70
Д и н о з а в р – э т о
к а к а я-т о о д н о г о
н а м о с т а в
К о н н е к т и к у т е
ч а с т ь д о р о г и
поэзия, письмо, может быть, не
труднее
сантехники а чувства
мама б сказала
труднее
мне всегда интересно
заметное как получается
«темный лес»
‡ Письмо об Олсоне ‡
распоряжения
подвижки
импульс исследователя
острый я
никак не мог справиться
или что же такого есть что если
другие видят
во всех
тугой смысл
щербатое перило
маме неинтересно
изрытые всклянь берега
«хохот цепей»
камни везде
колошматят
стопы
представь чтоб создать
пишмашинки
у. в.и.
авиатряску
комбо-наборы
увяз размер
между пальцами
«сколько зверей…»
1 марта 72
сколько зверей
рёв улиц
присядь посиди
солнце глядело на людей
много всякого днем
окунись в речке
где-нибудь
гурьбой
ой вот и горизонт
‡ фильм Луи Маля,
ой вот и самолет
Калькутта ‡
воздух
земля
сутки
океан сдает назад
«Из тока ветра и листьев…»
22–3 июня 73
Из тока ветра и листьев
первый шелест
дождь вертикально
вниз
стена внутри
стена звука
«неужели слова должны…»
4 февраля 74
неужели слова должны
занять. много. места?
«стоит вода…»
2–3 сентября 74
с
вода
тоит
под откос
со
сна камнем забиты
высоко над за миллионы
ли футов
вом
частичек
катерок срыв
почва
па
льцем лесопилка
тронет по воздуху
кто
дома
древе из стекла
сину
добытые
разом в рудниках
сметён
огни
ещё один сферы
посадили
«предвкушать…»
7–8 января 77
предвкушать
а. нуждаться или
стихнуть
до
б. чего дошло
варьете.
едино небо
память
в. тайна
всё ещё
«есть временный язык…»
есть временный язык
как временные вещи
поэзия есть
счет… чего?
счет повседневной
жизни
который час
Сейчас сегодня
скажи-ка что
там еще такого
поделать
или уже
сделать
По направлению к вещам
Какое-то исчисление
повседневного жизненного
Как представить это
опыта
Нет никакого совершенного оптимального микса, по крайней мере среди нескольких тысяч или многих отдельных и различимых вещей (равно как в соответствии с вашими обстоятельствами несколько минут, дней или часов двое, четверо или шестеро людей, скажем, считаются компанией, а не скопищем людей), как бы вы усердно или, наоборот, рассредоточенно его не искали. Но вдали от начала или любого другого редкостного момента или ситуации, по мере того, как возрастает частотность подручных материалов (вещей, слов) и они становятся все более обыденными, тогда возникает все больше возможностей для озарений, смятений, со все возрастающей степенью спонтанности. И когда я вдруг решаю остановиться где-то, хотя годами в уме теплилась идея и цель продолжать тот или иной опыт насколько возможно, ну вроде как желание вечной жизни или чтобы приятное и привычное никогда не кончалось, тогда как бы идешь по улице и вдруг замечаешь какую-то вещь, и в этот момент рождается стихотворение.
Любое количество, степень совершенства является удивительным, и каждому приходится сталкиваться с ним, ведь в наблюдательности состоит гениальность. Однако, бывает – как в калейдоскопе, или в запуске бумажного змея, – что слишком много и слишком часто вещей не замечаешь, или меня просто может ослепить или выбить из колеи. А что если там, на севере, весь год полуденное солнце? Ведь язык – повторимся – это удивительное средство, недавно мной было обнаружено и меня ошеломило, сколь многое можно делать с его помощью, что уже сделано. Змеи, птицы.
Но за словами и всем, что с ними так или иначе случается, лежат вещи (язык, я думаю, и развивается благодаря собственному участию в овладении ими), вещи и люди, и слова не могут помочь жителям Индии или Западной Виргинии подняться выше черты бедности, правда, этого от них и не ждут.
Задумаемся, каким образом лес (или его участок) связан с деревьями. Как мог бы он быть связан. Лес возможностей (по крайней мере, в языке) – входов и выходов. Близкое и далекое – обширное и небольшое (кругами). Ваш участок и сколько остального мира с иными отношениями. Начинающимися, заканчивающимися и продолжающимися. Что могут означать возникающие вещи? А зачем ожидать постоянства значений? Какие такие весы, поставки? Ничто никогда так не очевидно, как что-либо другое, по крайней мере, в контексте. Стихотворение не может быть слишком длинным, чем-то вроде экваториальной магистрали, опоясывающей плотный, круглый земной шар, но оно будет хорошим и даже сможет позволить себе лишние длинноты, если у вас есть достаточно воли на то, чтобы остановиться в любой момент. И я не прочь поиграть немного, возможно, иногда побольше, на крыше сгорающего и ржавеющего мира.
«…нуждаться и не нуждаться… сидеть неподвижно». Нуждаться в земном воздухе и воде, наверное, и в других жизнях, а также и в некоторых (скольких?) других вещах. Уолден, ах! Танцор и танец. Что было первичным? Что последствием? Какие граждане откуда берутся
Поэтическая тактичность, Прозаическое путешествие (очерк?)?
Множество/различных/миксов.