Маски из Масок движения
Неизвестное
То, что упущено
Сокровенное
Святая возможность
1.
Я смешиваю, говорила она, две различные истории, и знаю, окончательно их перепутаю. Но как бы там ни было, каким бы странным ни казалось это, совершенно несвязные события в памяти могут сплетаться, являя очевидную общность.
Как-то: твоя удача – мой день рождения
твои деньги – мой кошелек
твой мед – моя нежность
2.
Финики
флирта
но это смешно
О, любимый
Мыслить как и любить – это словно кругами объятий к музыке двигаться в танце. Есть на свете «бизоны, лошади, буйвол в центральном загоне; олень, мамонт, ибис поодаль; лев медведь, носорог, – те совсем в отдалении».
3
Дети берут по куску цветного мела
и принимаются рисовать на асфальте двора.
Им все равно, если рисунок одного
пересекает рисунок другого. В итоге случается
беспорядочный вздор, однако и это не удручает
детей. Все исполнено цветом.
Они были тайной друг другу,
впрочем, как были тайной для самих же себя.
Твоя – это глаз, обведенный случайно
несущий плодоношение прозы
твоя – это ладони овал
притягательность
пыл
цветеньем гравированный сад
кто-то поет о пурпуре вод
зелени
кобальта
охре
смуглом картофеле
герои состарились
//
В этих местах, побуждающих к речи, даже вчера на столе оставались миски и чашки, они расползались, будто их било, унося куда-то водою. За порогом виснут деревья. Желанье управляет любовью, подобно тому, как любовь управляет желанием, и существует столько же фактов, сколько рассказов. И те и другие были прежде потоком единого ветра. Литература есть вещь, которая сделана, признаваемая как таковая, но факт, являясь сделанной вещью, таковою не признается.
//
во причины и песни
нож
жажды и секса
кухня
ребенок
котенок
коршун
Я бы спрыгнула со скалы, когда бы годилась на это,
и приземлилась по ту сторону этой долины,
стопами совпав со следами своей же прогулки.
//
Когда сила оставляет глаза
я стара
Когда ноги
особенно, если вниз с холмов
как раз в коленях
в икрах
Когда даже времена года прозрачны
//
Внося лающего пса, садящееся солнце, растущие
деревья. То, что синее, то продолжается. То,
что красное – угасает. Наши ручьи холодны,
наши лозы не имеют предела, безупречны герои,
и дети не знают зимы. Здесь молочные реки,
кисельные берега. Почва черна, пурпурный плод
желт или оранжев, либо лиловый как слива.
‹…›
//
И невозможно тебе описать чувственность слов и идей.
Их вершины, поверхность, окружность, внутренность
доставляют мне наслаждение. И это вовсе не то удовольствие,
которые ты ощущаешь, встречая старого друга, а он остается
одновременно чужим и знакомым.
Подобно тому я люблю идею Незнания. Она предлагает
рассудку чувство почти религиозной Возможности.
Если написанное пишет
Я думаю о тебе, по-английски, об их порядке вещей, столь обычном, стоящем, а значит, желанном, без конца о том думаю, о тех, кто, начиная с елизаветинцев, не считая Стерна и Джойса, настолько помолвил язык с воображением, о Мелвилле, о чьем «Марди» критики в 1849‐м писали: «Хлюпающая нудятина с не понятно каким смыслом, если вообще он там есть. Какая-то каша… Сюжет без движения, без гармонии, без концовки… не понятно, о чем вообще. Непереваренная масса бессвязной метафизики».
Нет никого, кто заботился бы менее, чем ты, о том, чтобы облегчить трудности в грамматике, в которой стало привычным отличать синтаксис от словоизменения, когда слова склоняются, флексиями, склоняются к самим себе, вгибаются. Варианты всегда формировались и осуществлялись изнутри. Знание верно и знание не верно. Наклонение всегда, в реальности или потенции, к тебе.
Тем самым одержимы мы своими жизнями – жизнями, ставшими отныне языком, акценты сместились. Акценты настойчиво смещаются к центру, и вот, там, где когда-то искали слов для выражения идей, теперь ищут идей для выражения слов. Многие из таких дожили до наших дней. Композиция тем чем. Эта техника вся в обрезках, эта форма вся в тесноте. Удивительно так даже сейчас, пусть и с задержкой. Джон Донн уже давненько писывал: Кто глубже мог, чем я, любовь копнуть, Пусть в ней пытает сокровенну суть.
Текст предшествует композиции, хоть композиция и предшествует тексту. Такая откровенность порой кокетлива, какой почти всегда и бывает откровенность. Когда она надежна, любовь сопутствует любовнику, а писатель-центрист раскрывает эту верность, верность телесную. Довольно частична необходимость любого текста. Изумительны измерения его, и стало быть, изумление объяснимо – и зачастую объясняюще. Чего не скажешь о многом другом, но когда оно приходит, от определенного чего-то к неопределенному нечто, под придуманным предлогом встречи, хотя мы еще не распознали, подбор, вариант, того что вымарывается. Изначальный масштаб определяет диапазон, настрой, ощущение, тон, границы, степени, математику, размер, знак, систему, искание, позицию, марку.
У центричностей, внутреннего вида, два источника, может быть три. Один размещается во внутренней фактуре такого языка, как и в фактуре автора, строящего композицию, личной и инклюзивной, но не обязательно само-откровенной – что, в общем-то редкость сейчас; через импровизированные техники, подстраиваемые под стимулы самого языка – под языковые модели, служащие идеями, режимами соответствия, всякими фокусами; эта динамика затягивает, но это не значит, что все строится на ошибках, при всех искажениях, концентрациях, сгущениях, деконструкциях и прочих ассоциациях, на которые способны, скажем, игры слов и внутренних форм их; эдакий аллюзивный психолингвизм. Второй источник – текст как библиография. Такое письмо рождается из пред-текста, порожденного собой или кем-то другим. Процесс этот – скорее композиторство, чем писательство.
Есть характерные, стягивающие ритмы. Длина строки, с ветвящимися клаузами, вступительное условие, другие кумулятивные средства – теперь раздроблены, акцент на ритме. Можно читать. Можно писать. Шаткое состояние: остановка для размышлений. Елизаветинцы предавались долгой системе, мы предаемся паузе, не остановке.
Третья возможная центричность – быть-можетная – исходит из императивов и прерогатив грамматики. Скажем, к примеру, построенное на союзах – как пишет Джон Ллойд Стивенс, «Нет никакой прямой связи между дагерротипными портретами и практикой хирургии, но так сложилось, что совершенно разные по сути вещи сошлись вместе, и от одной перешли к другой». Таково определение елизаветинского кончетто. А в одном путеводителе по французской грамматике читаем: «Существительные или прилагательные в мн. ч. редко сочетаются с глаголом, только в поэзии это не редкость».
Всякая теория надежнее всего приписывается с оглядкой назад. В строке случается сойти со строки. Теоретик – перформер, хороший-плохой, не важно. Легкость речи – замечательна, впрочем – вспомним таких героев, как Д-р Джонсон, Джон Донна. С любовью было не просто. Кошка на стуле – садись на краю.
Вывод:
обычным стоящим до половины
Из «Отрицания замкнутости»
Нравится нам это или нет, но наши глаза пожирают квадраты, круги, всевозможные сфабрикованные формы, провода на столбах, треугольники на шестах, круги на рычагах, цилиндры, шары, купола, кубы, более или менее изолированные или в сложных взаимосвязях. Глаз проглатывает их и отправляет в некий желудок, который либо крепок, либо слаб. Люди, которые потребляют все и вся, должны, видимо, извлечь пользу из своих великолепных желудков.
В письме наиболее важная ситуация, будучи одновременно формальной и открытой, создана взаимодействием двух полей плодотворного конфликта, борьбы. Одно из них образуется естественным импульсом к замкнутости, защищающей или понимающей, и равного ему импульса, со всей непреложностью отправляющего к нескончаемому и постоянному ответствованию тому, что осознано нами как «мир», незавершенный и несвершаемый. Другого рода борьба неустанно развивается между литературной формой или «конструктивным принципом» и материалом письма. Первое предполагает поэта с его или ее субъективной позицией, тогда как второе объективирует стихотворение в контексте идей и самого языка.
Оси, пересекающие эти два поля оппозиций, не параллельны. Форму нельзя приравнять к замкнутости, точно так же как сырой материал – к открытости. Я сразу это подчеркиваю, чтобы избежать дальнейших недоразумений. (Для большей ясности можно было бы сказать, что замкнутый текст есть такой текст, в котором все элементы произведения смыкаются в единственное чтение. Каждый из элементов ратифицирует такое чтение и освобождает текст от какой бы то ни было игры неопределенности. Открытый текст – это текст, все элементы которого максимально активизированы по причине того, что идеи и вещи опровергают (не избегая) утверждение о том, что они замкнуты в пространстве стихотворения. На деле слияние формы с крайней открытостью оказались бы разновидностью «Рая», к которому стремится стихотворение: цветущим средоточием ограниченной бесконечности. Не составляет труда назвать средства – структурирующие средства, – которые могут служить «открытию» поэтического текста, зависящие от элементов произведения и, конечно же, от намерений писателя. Иные из них предназначены для организации и, в особенности, для реорганизации произведения. Открытый текст, по определению, открыт миру и прежде всего читателю. Он предлагает участие, отвергает власть автора над читателем и, по аналогии, власть, подразумеваемую другими (социальными, экономическими, культурными) иерархиями. Открытый текст предполагает не столько директивное, сколько порождающее письмо. Писатель выходит из-под тотального контроля и ставит под сомнение власть как принцип, контроль как мотив. Особое внимание открытый текст обращает на процесс, будь это процесс оригинальной композиции или последующих композиций читателя, и потому сопротивляется культурным тенденциям, стремящимся идентифицировать и зафиксировать материал, превратить его в продукцию, – то есть такой текст сопротивляется редукции.
«Фактически, речь идет об иной экономике, которая отклоняет линеарность замысла, подрывает цель-объект желания, размывает фокус поляризации желания только на удовольствие и расстраивает привязанность к одному-единственному дискурсу».
(Люс Иригарей)
Повторение, обычно используемое для объединения текста или гармонизации его составляющих в таких произведениях, как и в написанной, впрочем, в несколько ином ключе, моей книге «Моя жизнь», оспаривает нашу склонность к изолированному, определенному и ограниченному объему значения, закладываемого в событие (предложение, строку). Здесь, где определенные фразы встречаются вновь и вновь, но в ином контексте и с новыми акцентами, повторение разламывает исходную смысловую схему. Первое чтение дает настройку, затем смысл вовлекается в движение, изменяясь и расширяясь, и переписывание, которым становится повторение, откладывает завершение мысли на неопределенный срок.
Существуют и более сложные формы построения. По словам Китса, разум должен быть «руслом, открытым всем мыслям». Мое намерение (не уверена, что я в нем преуспела) в более поздней работе «Сопротивление» заключалось в том, чтобы написать продолжительную по форме лирическую поэму, иначе – достичь максимального вертикального напряжения (той точки времени, в которую проваливается Идея) и максимального горизонтального расширения (Идеи пересекают пейзаж и становятся горизонтом и погодой). Я избрала абзац как единицу, представляющую мгновение времени, мгновение сознания, мгновение, содержащее все мысли, частицы мысли, впечатления, импульсы – все эти разнородные, особенные и противоречивые элементы, включенные в деятельный и эмоциональный разум в любое мгновение. В это мгновение поэма, как и писатель, становится разумом.
(…) Один из результатов композиционной техники, выстраивающей произведения из дискретных и несопрягаемых единиц (в действительности, я бы хотела, насколько это возможно, превратить каждое предложение в завершенное стихотворение) – появление заметных брешей между единицами. Читатель (но и писатель) должен преодолеть конец абзаца, периода, перекрыть дистанцию между предложениями. «Разве любители поэзии, – спрашивает Китс, – не желали бы найти Место, оказавшись в котором, они смогли бы искать и избирать, и где образы столь многочисленны, что большинство из них, будучи забыты, вновь обретаются нами в новом чтении?.. Не предпочтут ли они это тому, что можно успеть прочесть, покуда г-жа Вильямс спускается по лестнице?»
(Джон Китс в письме Бенжамину Бейли, 8 октября 1817 года)
Вместе с тем, все, что пребывает, скажем так, в разрывах, остается важным и информативным. И чтение отчасти происходит как восстановление этой информации (в запаздывании взгляда) и как изобретение тотчас структурируемых идей (в продвижении вперед).
‹…› Отношение формы или «конструктивного принципа» к материалу произведения (к его идеям, концептуальному массиву, а также к самим словам) – есть первичная проблема «открытого текста», проблема, с которой письмо каждый раз сталкивается заново. Может ли форма артикулировать изначальный хаос (сырой материал, неорганизованную информацию, незаконченность, беспредельность), не лишая его вместе с тем пульсирующей жизнетворности, порождающей силы? Или, более того, может ли форма породить потенцию, раскрывая неопределенность – любознательности, незавершенность – размышлению, превращая беспредельность в полноту. Мой ответ – да. Форма – не закрепление, но деятельность.
В своей статье «Ритм, как конструктивный принцип стиха» Юрий Тынянов пишет:
«Мы недавно еще изжили знаменитую аналогию: форма – содержание = стакан – вино. Беру на себя смелость утверждать, что слово „композиция“ в 9/10 случаев покрывает отношение к форме как статической. Незаметно понятие „стиха“ или „строфы“ выводится из динамического ряда; повторение перестает сознаваться фактом разной силы в равных условиях частоты и количества; появляется опасное понятие „симметрии композиционных фактов“, опасное, ибо не может быть речи о симметрии там, где имеется усиление».
(Ср. с высказыванием Гертруды Стайн из «Портретов и Повторений»: «Вещь, которая кажется точно такой же вещью, может казаться повторением, но есть ли… Есть ли повторение или же есть настояние. Я склонна думать, что повторение как таковое не существует. И в самом деле, как может быть… Выражение какой-либо вещи не может быть повторением, потому что смысл такого выражения есть требовательность, а если вы требуете, вы должны каждый раз использовать усиление, а если вы используете усиление, повторение невозможно, поскольку каждый жив и не мог использовать одно и то же усиление»). Тынянов продолжает:
«Единство произведения не есть замкнутая симметричная целость, а развертывающаяся динамическая целостность… Ощущение формы при этом есть всегда ощущение протекания (а стало быть, изменения)… Искусство живет этим взаимодействием, этой борьбой».
Язык открывает то, что можно знать, и что, в свой черед, всегда меньше того, что язык может сказать. Мы сталкиваемся с первыми ограничениями этих взаимоотношений еще в детстве. Все, что ограничено, можно представить себе (верно или неверно) как объект, по аналогии с другими объектами – мячами, реками. Дети объективизируют язык, обмениваясь им в игре, в шутках, каламбурах, загадках или скороговорках. Они открывают для себя, что слова не равны миру, что смещение, подобное параллаксу в фотографии, разделяет вещи (события, идеи, предметы), и что слова для них – это сдвиг, приоткрывающий брешь.
‹…› Поскольку мы обладаем языком, мы оказываемся в особом, специфическом отношении с объектами, событиями, ситуациями, которые конституируют то, что мы принимаем за мир. Язык порождает свои собственные характеристики в психологической и духовной обусловленности человека. На деле он почти и есть наша психологическая обусловленность. Психология создается в борьбе между языком и тем, что он притязает описать и выразить, как следствие нашего ошеломляющего переживания беспредельности и неопределенности мира, наряду с тем, что столь часто оказывается неадекватностью воображения, желающего познать мир, а для поэта – еще большей неадекватностью языка, дающегося, чтобы описывать его, оспаривать или раскрывать. Эта психология вводит желание в самое стихотворение, точнее, в поэтический язык, для которого мы должны сформулировать мотив стихотворения. Язык – одна из принципиальных форм, которую принимает наша любознательность. Он лишает нас покоя. Как заметил Франсис Понж: „Человек – это любопытствующее тело, центр тяжести которого выпадает за его пределы“. Думается, этот центр располагается в языке, благодаря которому мы ведем переговоры с нашим умом и миром; тяжесть во рту выводит нас из равновесия и устремляет вперед. „Она лежала на животе, прищурив глаз, ведя игрушечный грузовик по дороге, которую расчистила пальцами. Затем пролом раздражения, вспышка синевы, перехватывающая дыхание… Ты можешь увеличить высоту последующими добавлениями, а поверх надстроить цепь ступеней, оставляя туннели или же проемы окон, как я делала, между блоками. Я подавала знаки, чтобы они вели себя как можно тише. Но слово – это бездонная копь. Волшебным образом оно стало беременно и раскололось однажды, дав жизнь каменному яйцу величиной с футбольный мяч“. (Лин Хеджинян, «Моя жизнь»)».
Язык никогда не находится в состоянии покоя. Его синтаксис может быть таким же сложным, как мысль. И опыт использования языка, который включает опыт его понимания, равно как речь или письмо, неизбывно деятелен – интеллектуально и эмоционально. Движение строки или предложения, либо последовательности строк и предложений обладает и пространственными, и временными свойствами. Смысл слова, находящегося на своем месте, производится одновременно и его побочными значениями, и контактами с соседями по предложению, и выходом из текста во внешний мир, в матрицу современных и исторических референций. Сама идея референтности пространственна: вот слово, а вот вещь, в которую слово пускает любовные стрелы. Путь от начала высказывания к его концу – простейшее движение; следование же по коннотационным перепутьям (то, что Умберто Эко называл «смысловыводящими прогулками») представляет собой куда более сложное, смешанное движение.
Чтобы определить эти рамки, читателю надлежит, скажем так, «прогуляться» из текста вовне, чтобы отыскать межтекстовую поддержку (аналогичные темы и мотивы). Я называю эти интерпретивные движения смысловыводящими прогулками; это отнюдь не причуды читателя – они вызваны дискурсивными структурами и предусмотрены всей текстовой стратегией, как необходимый конструктивный элемент. (Умберто Эко, «Роль читателя»).
Вместе с тем продуктивность языка проявляется и в другого рода активности, которая знакома каждому, кто пережил очарование и магию слов, притягивающих смыслы. Это первое, на что обращает внимание в произведениях, построенных случайным образом либо на основе произвольного словаря (некоторые из работ Джексона Мак-Лоу), либо на основе словаря, ограниченного каким-либо несообразным смыслу критерием.
‹…› Невозможно найти ни одного словесного ряда, совершенно свободного от возможного повествовательного или психологического содержания. Более того, хотя «историю» или «тон» таких произведений разные читатели будут интерпретировать по-разному, их прочтения ограничены определенными пределами. Необязательность словесных рядов не означает их абсолютной свободы. Письмо дает развитие сюжетам и, стало быть, словам, которые мы для них используем.
‹…› «Одержимость познанием» – таково еще одно проявление тревоги, порождаемой языком, в связи с чем можно вспомнить утверждение Мефистофеля из „Фауста“ о том, что, слыша слова, человек уверен, будто в них скрыт некий смысл.
Природе языка свойственно порождать и в какой-то мере оправдывать подобные фаустовские устремления. Конечно, утверждение, что язык – это смысл и посредник в обретении познания и неотъемлемой от него власти, старо. Знание, к которому увлекает или которое обещает язык, обладает природой как сакральной, так и секулярной, как искупительной, так и утоляющей. Позиция nomina sunt numina[281] (утверждающая, что имя и вещь принципиально подобны), что подлинная природа вещи имманентно наличествует в имени, что имена сущностны) полагает возможным некий язык, идеально совпадающий со своим объектом. Будь это так, мы смогли бы посредством речи или письма достичь «единства» со вселенной или хотя бы с ее частями, что является условием полного и совершенного знания.
Однако если, по сценарию Эдема, мы получили знание о животных посредством их именования, это произошло не благодаря сущностной имманентности имени, но потому что Адам был таксономистом. Он выделил отдельные особи, открыл понятие классов и организовал виды, в соответствии с различными их функциями и отношениями, в систему. «Именование» предполагает не отдельные слова, а структуру.
Как указывает Бенджамин Уорф, «…каждый язык есть обширная моделирующая система, отличная от других, в которой содержатся предписанные культурой формы и категории, посредством которых личность не только сообщается, но и анализирует природу, подчеркивает определенные типы связей и явлений или пренебрегает ими, направляет свое мышление в определенное русло, возводит дом своего сознания». В этой же, кажется, последней своей статье (она написана в 1941 году и озаглавлена «Язык, разум, реальность») Уорф пытается высказать нечто, переходящее в область религиозных мотиваций:
«Идея слишком сильна, чтобы ее можно было запереть во фразе, я бы предпочел оставить ее невысказанной. По-видимому, ноуменальный мир – мир гиперпространства, высших размерностей – ждет, чтобы стать открытым всем наукам (лингвистика будет в их числе), которым он придаст единство и целостность. Он ожидает открытия в соответствии с первым аспектом его реальности моделирующих отношений, немыслимо разнообразных и однако же несущих в себе узнаваемое родство с богатой и систематической организацией языка».
Это подобно тому, что, следуя Фаусту, я назвала «одержимостью знанием», которая в какой-то мере является либидонозным явлением, взыскует искупительную ценность у языка. И то и другое вполне приемлемо для фаустовской легенды.
Частично опираясь на психоаналитическую теорию Фрейда, феминистская мысль (особенно во Франции) еще более явно отождествляет язык с властью и знанием (политическим, психологическим, эстетическим), которые специфическим образом отождествляются с желанием. Замысел французских феминисток состоит в том, чтобы направить внимание к языку и бессознательному не как к изолированным сущностям, но к языку как к единственному проходу в бессознательное, к тому, что было репрессировано и что, будучи высвобождено, разрушает наличный символический порядок, названный Лаканом «законом отца».
Но если наличный символический порядок определяется «законом отца», и если стало понятно, что он не только репрессивен, но и фальшив, извращен алогичностью своего обоснования, то новый символический порядок должен быть «женским языком» и соответствовать женскому желанию.
Эрогенные зоны женщины находятся всюду. Она испытывает наслаждение почти везде. Даже не касаясь истеризации всего ее тела, можно сказать, что география ее наслаждения гораздо разнообразнее, множественнее в своих различиях, полнее, тоньше, нежели это представляется… «Она» беспредельно другая в себе. Безусловно, в этом – причина того, что ее называют темпераментной, непознаваемой, сложной, капризной, – не говоря уж о ее языке, в котором «она» движется во всех направлениях. (Люс Иригарей, «Новый французский феминизм»).
«Женское текстовое тело, и это признано фактом, всегда бесконечно, никогда не кончается, – говорит Элен Сиксу. – В нем нет замкнутости, оно безостановочно».
Узкое определение желания, его отождествление с сексуальностью и буквальность генитальной модели женского языка, на которой настаивают некоторые авторы, выглядят довольно проблематично. Желание, возбуждаемое языком, более интересным образом расположено в самом языке, как желание сказать, создать вещь речением, но и как подобное ревности сомнение, проистекающее из невозможности утолить это желание.
‹…› В бреши между тем, что хочется сказать (или тем, что осознается таковым), и тем, что возможно сказать (что выразимо), слова обещают сотрудничество и оставленность. Мы восторгаемся нашим чувственным вовлечением в материю языка, мы томимы желанием соединить слова с миром, заполнить брешь между нами и вещами – и страдаем от своих сомнений и неспособности совершить это.
Однако неспособность языка слиться с миром позволяет нам отделить наши идеи и нас самих от мира, а вещи в нем – друг от друга. Неразличимое – всего лишь аморфная масса, различимое – множественность. Невообразимо полный текст, содержащий все, будет на самом деле закрытым текстом, и потому он будет невыносим.
Главная деятельность поэтического языка – формальная. Будучи формальной, делая форму различной, она открывает, создает вариативность и множественность, возможность артикулировать и прояснять. Не сумев слиться с миром, мы открываем структуру, различие, общность и раздельность вещей.
Из «Композиции клетки»[282]
1.1 Долг писателя – в предложении.
1.6 Предложением излучаемы скалы зрачку.
2.13 Предпосылки покоятся между камнями.
2.14 Человек, о котором я говорю, пребывает в межчасье.
3.1 Исследование требует большего количества слов.
3.4 Слова предвидят чрезмерность места и времени.
3.5 Реальность в своей циркуляции позволяет являться предметам такими, каковы они там, где они есть.
4.2 Именно!
5.8 Небо проливает формы в разрывы.
5.10 Те, что между верой и зрением.
5.11 Индивидуум взыскует индивидуализма, что вызывает неверие.
6.12 И милосердный солнечный свет.
7.1 Природа – гипотенуза.
7.12 Дверь замещает.
8.3 Это писательское скрупулезное (тысячи раз) внимание к деталям, иначе поэтике не бывать.
9.13 …расширение (подобно различию, скорости, длительности).
10.14 Связаны ли детали с вещами? являются ли катартичными вещи?
10.15 Абсолютно никакого катарсиса.
11.2 Что представляет проблему пределов.
11.10 Женщина платит тем, что ей в очереди позволяют стать впереди.
12.2 Пространство собирается в отдаленном и бóльшем резервуаре.
13.4 Если не сказать, что психе сама по себе – это ошибка.
13.5 Я ставлю вопрос, и тут же возникает психе.
14.2 Затем мы слышим разрастание общества.
14.11 В этом контексте секс представляет человеческое смешное устройство.
15.3 Каждое место, где воображению удается себя отыскать – замещает его словом «язык».
16.3 В потоке между структурами шок различения ощущает наш ум.
17.1 Когда я произношу «равенство», я не имею в виду безразличие, но только дистанцию.
18.2 Легкие не являются артикулирующим поэтическим органом.
19.10 Я думаю. И это причина того, что я выучилась говорить.
20.7 Это был вопрос только масштаба.
20.8 Когда части преступают пределы масштаба – это эротика.
21.4 Капля воды, отброшенная раскаленной плитой.
22.4. Любовь.
23.4 Люди во всем видят лица.
24.4 Мой портрет – это кастрюля, и по нему я хлопаю ложкой.
24.7 Звон психе на глине истории.
25.1 Явление слова привлекает внимание мира.
26.7 Желание развоплощения без остатка.
27.3 Плита, познание, эллипсис – не слишком милые слова, однако у воображения нет возможности себя не наблюдать.
28.9 Я об этом думала множество раз – близорукость обостряет психосоматику.
28.12 Судьба выпукла, словно глаз.
29.12 И ветер, он округл в той же мере.
30.1 Я закрыла сознание, чтобы спать объективно и скромно.
30.16 Личность намеренно сохраняет все, что можно увидеть.
31.4 Но эта осанка побуждает ощущать приподнятость.
32.8 Два человека не могут одновременно быть голыми – они должны меняться видимостью друг с другом.
33.10 Убежище и отсрочка – не то, что должно было стать их чрезмерной реальностью.
34.1 Психе циркулирует.
34.6 Таким образом, я по-прежнему заявляю, что не собираюсь быть конечным результатом чего бы то ни было.
35.5 Эти слова необычайно желанны, насыщенны, словно ощущением чего-то нескончаемо-вечного, ежедневной рутины.
36.10 Расположены между публичным и солнцем.
37.1 Ты стража? вне себя? вокруг тела и кокона в котором оно?
38.2 Тогда сексуальность – это весьма оптимистичный, очень оптимистический интерес.
38.14 В конце концов, это базируется на признании.
39.4 Это завязано в узел в гавани между сознанием и фактом.
40.2 Все объект зрения.
41.9 Одни дети собирают пуговицы, другие из журнала вырезают картинки животных.
42.8 Дисконтинуальность дарит возможность неоднократно вернуться к началу.
43.6 Память вожделеет еще большей реальности.
43.8 Для клетки и зрения.
44.1 В жизни определенного человека части опыта замещают друг друга.
45.1 Клетка не кичится стабильными достижениями.
46.1 При трансляции обучения иногда происходит вибрация.
47.5 Люди обучаются в подражании (или порой в контр-подражании, как те, кто страдают от морской болезни).
48.10 Почему не пустить по ветру все имя-возможные причины моего материала?
49.5. В любой ситуации писатель находит свою траву.
50.4 Разве зеленое – это желтое плюс что-то еще?
51.1 Существует тяжкая, медленно-желтая замена глубокой ночи.
52.10 Звук сам по себе есть универсальный словарь неумолчного гула, который производят растения.
52.13 Изнутри появляется совершенный язык.
53.1 То тревога, постоянно требующая доверительности.
53.7 Время, из которого никогда мне не выскользнуть, – кожа.
54.7 Вопрос «кто?» исчезает.
55.6. Но я предназначена интроспективно для этого.
56.5 Наклон макушки лишь попытка указать на себя.
57.3 Единица познания сформирована в срок и внутри нравственной философии.
58.7 Избежать упоминаний хихиканья, движения воды, потрясений в высшей степени неприятных, когда каждое восприятие прервано и восторг от простой точности будет ошибкой.
59.4 Время – это хранилище возрастания времени.
60.6 Множество маленьких фильмов, показанных на коже из множества маленьких кинопроекторов.
61.7 Можно смотреть вплоть до n’й степени силы (сияния).
61.9 Невозможность удовлетворить самое себя является частью языка.
62.5 Это обязывает тебя произнести несколько слов.
63.4 Уютно наблюдать затемненный объект.
63.10 Сочится широкий и косный страх между скалою и человеком.
64.1 Когда я не в себе, я становлюсь повествовательной.
65.14 Малиновка, некролог, моча, весы, батареи, кресс-салат.
66.10 Замещение.
67.9 Жизнь после сна – там у нас также имеются гениталии, умственные открытия.
68.1 Полая кость коммуникации.
68.7 Сознание в сознании либо изменчивое сознание пульсирует в чистом мозге.
69.1 Стихотворение является правильным метонимом.
69.4 И опять-таки это взрывная серия, череп в своей душе в своем черепе, etc.
70.1 Ясность неотделима от раздевания.
70.4 Из разума изведенное тело.
71.11 Но все же хочется знать, почему эмоции прежде всего ведут к призракам.
72.9 Форма или содержание? – это никогда не было особой проблемой.
72.13 Мы отдыхаем на фоне воды.
73.1 Наше грубое бесконечное чувство, воспитанное на сексе.
74.8 Пример 3: «Моя смертность, знание отнюдь не гарантии того, что может произойти».
74.14 Мы сметены со сцены.
75.4 Реальность неисчислима, однако считать возможно.
75.13 Начала включают 5) наведение бомбы на шум и 114) падающий зеленый лед.
75.14 Ощущение нескончаемой первой половины.
‹…›
Из книги «ОХОТА: Краткий русский роман»
Глава семьдесят вторая: Природа
Иней осыпается с дерева
Мы обладаем состоянием природы
Вероятно мне нужно дерево – оно признает меня и потому меня утвердит
Природа как описатель – с русскими именами вещей
Природа, к которой льну через стол, который входит в ее же владения
Это третье (нечеловеческое) лицо
Блекнущий интерес, сахарная диета, большой палец руки пред прямодушной луной
Природная часть этой мысли берет начало во сне
Все это миную в развитии своем
Охотник пребывает в собственной безыскусности
Природа прибывает в убывании личного (персональность), происходящего в прибыли
Она присваивает безличный рассказ – здесь, мы вот, бесконечны
Усталость легка, неспособность что-либо признать
Падал снег и рябило сквозь снег от людей идущих в снегу, одновременно отражавшихся в нем.
Глава семьдесят пятая: Страсть
Страсть – отчуждение, которое привносит любовь
Там, где мы, поднимаясь, бороздили сугробы
они изменяли свой цвет
Ревность всего лишь крупинка другой одержимости
Впиться в распад – что порождает ощущение голода
Колебание, тление мыслящих мышц
соединяют которые
Страсть не соединяет людей, лишь открывает
Они различаются, но тот взгляд был невидим
Однако, сказала я, все это утишает банальность,
Это не страсть, чтобы качнуться
Это страсть, чтобы слышать
У одного открыты глаза, у другого закрыты
Снегопад расцветал всеми оттенками яблока
Страсть залегала в его глухом звуке падения, восторг
Терпение – в преодолении, телу для того и дано
Глава семьдесят девятая: Смерть
Затылок ждет смерти
Чувство слабости, нежное безразличие
Чрезмерно широкой листвой осеняет дерево речи
Смерть предполагает отсутствие тени
Голова каждого – холм, выеденное яйцо
Что оно думает? – невозможно помыслить
Оно не имеет различия
Оно должно быть само по себе, что немного пугает
Кто-то воздух поверх в объятия заключает
И это постоянно незримо, затылок над шеей
Приветствуя тебя, он бессловесен
В нем не содержится памяти
Мне бы хотелось верить в него, но это будто бы ждать
Почему же нежданны
Беспамятство
На полях времени ночь не оставляет помет
Частично времена – это свет
Ночью забвение обретает ответ –
ственность
Шум и забвение подбираются
Близко, но не к зримым вещам, а
к самой их зримости
После о звуках, но не ушах
Близко к вещам, в вертиго изменяющим вектор
Головокружение улучшает равновесие головы
Воспоминания легко производятся в воспоминаниях
Многие интенсивности зависят от других интенсивностей
Но только женщина их может помыслить
Женственность, которая являет собой ярость и секс
затем сновиденье и сон
Много раз я принималась за воспоминания, но не из памяти
Опора, другой – в другом углу комнаты там находится
Над головой шум
Что означает «там находится»
Ничего кроме английского
Континент тела – укромный уют или персик
Персики преподают падения стук – стук, который должна я помыслить
Порыв к улицам или деревьям – нет, не улицам
мыслям, измеряющим воздух
Воздух расщепляет окончания снова
Звучания жизни стягивающих ветвей
Распря в каждом слове удерживает подчиненную вещь
В итоге: мост между справедливостью и потребностью
Призрак и ревнивая мать
Только отсюда, с одной стороны можно видеть Луну
Смерть – как солнце, сказал мой приятель,
на нее не насмотришься
Мы, – те, кто возвышает и возвращается, –
в пространстве между клеток нас создающих
Я думаю так, потому что перед глазами – нет, среди них
У животных нет имен (кто сказал, что у них
они должны быть?) – их страдание незримо
Чтобы привлечь глаз оно отражает
укрепление безрассудности
По ночам моя чувствительность к свету
обостряет ощущение слуха
Для себя у нас только звуки сверчков
Пробуя зыбучие низины песков
Как и насекомое, я лишена неведения, только сумерки
и безумная скорость
Оказаться в постели, сдерживаемой тем равновесием
головы – давление
Оно возносит хвалы, славит прах
Слова соединены в единое слово
Структура сознания себя
исполняется в сексе
В состоянии флюгера – зряч ли остро зрачок
Разве глаз не дыра, принадлежащая зрению
Пролегающему между тьмою и наслаждением
Мужчина и женщина наполовину превосходят себя
покуда не будут явлены руки троих
Впалая тень выбрасывает отсветы
Пальцев почти к самому солнцу
Могу вообразить то, что могло бы работать, чтобы зажечь
очевидное забвение
Зона, которая является сном с остатками сновидения
Она полнит жизнью только одну сторону
Лишь вид ее передней и собственной ноги –
ибо у нее короткая память
Чтобы компенсировать свои короткие воспоминания
люди копят миллионы помет
Так или иначе время также гламурно
Все реально! мы живем, чтобы видеть сияние и блеск!
В умах, нет лучах – к которым столько налипло
Где этот сон, вмещающий сновиденье?
Кто-то думает о деньгах, которым научиться легко
но никак не научиться молчать
Наука ночи в абсолютном пространстве
Но они сомневаются, приходилось ли думать им
о читателях
Жизнь окажется длиннее, чем наши сны – с коридорами
Гроздья вспышек головокружительно белого
Что-то внезапное в окончании радостной фразы
Эта комната, где они говорили все вместе
Эта манера останавливаться на словах
Я в состоянии произвести изменения, произвести идиотов
И это значит создать безжалостное одиночество
Но вот… привычка берет меня на руки
и уносит к постели
Утром я была одна, кто любит
Я анализировала это, я произносила это по слогам
Человек исполнен отчужденным сочувствием, не оставляя
но помещая себя напоказ, оценивая (можно ли
так сказать?) его условие
Кошмар в сбое забвения, – возвращение
Противоположностью признанного является
не непризнанность, но забвение
Человек хочет быть никем, не иметь возможности
управлять своей ревностью
Мне снился сон, в котором мой пуленепробиваемый
чемодан был пристегнут к потолку парома и никто
меня и не думал ждать
Поэтому я была в ярости, испытывая то, что всегда
говорит само за себя
В газете наблюдается смежность между новостями
о космическом корабле «Вояджер», видами Нептуна и выставленным
на всеобщее обозрение телом Хью Ньютона в открытом гробу
Но не Хью Ньютоновской души
Как непрерывно
В мое окружение внедрился шпион и я едва могла
отвечать, когда кто-нибудь о чем-либо спрашивал
Это так эротично быть на виду и сохранять доброту
Вот потому, когда передо мной страница, заполненная словами
я их выстраиваю согласно плану
Поскольку у нас различная история значений
Личность происходит в различных масштабах
Ее возможный объем – круп пешехода
ее отекшие ступни и ноги – который она наращивает
чтобы уменьшить устрашающее пространство
Череп с годами становится толще
Гвоздь входит в ее голову.
Она живет в пейзаже света, окружающем
домашние интерьеры
Скажем, что это свойственно реализму
Что сам язык отчасти таков
И «я» – рефлексивная форма, обретающая подтверждение,
несмотря на конечность
Ничто из этого, похоже, не знает, куда
все это шло
Цитата Бланшо
«Я не центр того, чего я не знаю»
Ван Гог
«И мы обретем праведность, не причиняя вреда? – такова жизнь!»
Человек уже не столь четко определен
Произведение искусства способствует субъективности
Спецификация известных свойств человека – 117
фунтов или 65 дюймов и еще обслуживание чего-то
что ниже нормальной температуры
После расчленения он должен утратить какую-то часть
своего «я»
дизъюнкция
Прогулки в окно
Пространство обольщает
Занятие сексом в состоянии
Музыки в поэзии нет, но кроется рифма в семе
Время прирученное, неистовое, тогда как
время подобно соме
Я спала, как если бы что-то волокли во тьме
с одиннадцати до четырех
Неподвижное, жаркое, непойманное, со свершенными снами
Есть реальные вещи, которым суждено повторяться
Я не хочу двигаться, я думаю, пора прекратить есть
Таким образом, это и было проблемой, пища
Стол, столовые, огромный – не прожевать – гусь
Мы думаем о красоте
Мы проигрываем сражение
Мы невероятно жестокие
Как-то ночью (только-только перестало лить) я не могла
добраться до конца (никак не закончить) сна, который мне снился (или был в) но только пробуждение вне (тоже неполно) и когда я проснулась это меня ожидало (так мнилось) хотя ничего такого в самом сне не было, страшно было его ожидание (сон был отделен, ожиданием была я)
Сон кого, кого рука, кого вчера
Ни кого
Отчасти, однако мой череп зудит, это было неадекватно
День был порист, тьма полем зрения
Возможно это была просто иллюзия принятия решения
Или формирования намерения
Не музыку, но тишину обслуживает движение
Наука – это стихийная неуемность
Особенности тел автобуса, – но они
минимизируют себя
Как тепло, как специфичность
Я думаю думать
Как, где думать не столько то, что
существует для других
Сознание находит себя в кругу
На самом деле сердита на другую мать, которая слишком мало платит
своим мальчикам за мытье машины, a младшему того меньше, потому
что клевещет, вызывая гнев, без платы устраивая повреждения
Один из знаков «долг» сохранает самоидентичную
природу собственного самопознания
И почему так отталкивающи черви – метаморфичность
Я думала так
Я голодна
Такое предчувствие соответствует призраку
умножающего себя события
Только представь, никогда опять не быть такой же!
Мужское погружается в женское и обусловливают воспоминания
Мужское и женское накапливают воспоминания – каждого
всего на свете
Их тела отделают звучание от слов – слов
обладающих независимой ценностью
Они в квартире, они там живут
Стена постоянно слезится и окно на это глядит
Старуха, глаза ее слезятся на сухом лице, на которое направлено
наше наиболее пристальное внимание в тишине нашего
невероятного желания коммуникации
Либо задержать мгновение понимание (утверждение) в этом моменте,
будучи связанным с
Скольжение
Что-то об окне, убийстве, вдове
Не прекращать краткой встряски
Это определение или ограничение, которое не
Ощущение, будто «все для меня чрезмерно», чтобы
представить чувство, будто «я еще недостаточно»
Я сплю себя в течение нескольких петель
Зашторено
Сон является собственным горизонтом
Так, о чем можешь мечтать, занимаясь памятью и политикой
не желая возвращаться на землю
Пространство присвоило землю
Медведи освоили землю
Факты фактичны и безбрежные волнистые барханы краха
День это тень ночи (льет, если быть точным (опасности
интеллекта прекрасны))
И мы выжили, – это необыкновенно трогательно выживать.
Когда я была девочкой я печатала все, что сама сочиняла
все, что угодно
Печатать было формой беспамятства
Чтобы взять больше
Из запасов, о которых я думала прежде, чем стены
Вслушиваясь в человечество
Но реальность это все, что могло бы себя повторять
Или это могло бы обеспечить
Демократический дух, гласящий «я не счастлив», который лишь
человеческий или же доносится со стороны человека, если я
добралась до его, будучи слишком долго к нему привязана
Мы беспредельны, если слегка раздельно
Беззаботны, без одежды, в неведении
Весь день мы выдували эстетический ветер
Темно-зеленое небо, горизонт сер, облака отражали свет
Женщины в окружении выставленного в окнах, забытых мужчин
Ветер бьет им в головы
Это чудо, что пока никто не погиб
И более микроскопично
Ты левша, это не вопрос – утверждение
Думать, но не командовать
Так или иначе я тебя едва знаю
Погружаться
Взгляд, всегда меняющий складки
Свет на своих позициях
Девушки из команды по центру распределились равными группами
Все члены выстроены, расположены в подразделениях,
с точностью предназначенной для движения
Первым землетрясение, потом дождь, сейчас ветер
Итак, им нужно слово
Отсрочка
Я откладываю это еще раз
Мне снится печная труба, тонущая в песке и
милый свет сияет у голубой воды на пляже повсюду
за этим видимо вниз
Дерево ниже
Другое дерево клонится в раму окна
Яма в песке то тех пор не видна, пока не стать прямо над ней и я внезапно
увидела, что в нее легко можно свалиться
Я направила туда сексуальный объект и теперь
спешу туда же предупредить
Изысканный проблеск.
Вы по себе знаете как страх вызывает ярость
Мои сны как фильмы, но не театр
Мои сны не на сцене, но в определении места
Труд тлеет покуда гаснут дневные огни
Над головой небеса расширяют свой круг
Мой круг или тот куда поехать
Но я возвращаюсь на место
Я недостаточно удовлетворена
Но пылко удовлетворена обстоятельствами
И перемещением чисел
Склонность к прогулке в неправильном направлении
Шпинат, дверная рама, абзац –
Могу это сказать, обводя взглядом комнату
Очаровательно, когда дымоход вращается
по часовой стрелке
Я заметила как движется комната, а затем обратно
Непреодолимо обратно
Я была всегда готова к наблюдению
Либо сказать еще и еще – в комнатах более ярких
чем желтые полдни
Истечение обстоятельств – забвение с его макроскопической точностью
Его оболочка
Темно и там кто-то есть
Как телевизор, если вам нравится телевизор
Анекдоты и антидоты для сновидения
Я села в кресло и почувствовала себя, словно лузер –
большое удовольствие, а потом я забыла
Я помню ребенка, стянувшего мясо из ста порций закусок
Что в свою очередь напомнило мне пилота
Сто ломтей чистого (либо обнаженного) хлеба
кругло нарезаны для вечеринки
Вечер и эхо
Разве у твоей бабушки не было пса, который
вечером частично напоминал койота
Не имеет ли твоя поэзия отношения к сюрреализму
Сколько было тебе, когда стал первым авангардистом
Когда ты был маленьким, боялся ли ты
заполучить тризм челюсти
Где родились твои бабушки и дедушки, там
Там часть неотчужденного действия
Каждое утро, потом чужой
Большой палец в огне
Стиральная машина разладилась, вспыхнула
Человек любит собаку
Человек поворачивает, чтобы сойти с дороги
Сколько было тебе, когда впервые встретился
с бананами в молоке
Бокал эля и пищеварительная энергия риса
Меньше, чем я восприняла
Мельчайшие буквы почерка покрывают мои глаза
Бурый буйвол промчался от меня справа
Грузовики шли сзади на узкой изогнутой трассе под сводами
ветвей красного дерева рядом с красным ограждением и крытым переходом,
разделяющим меня и буйвола
Место передвижения в чувстве со значительными усилиями в клаустрофобной тени
Создать вопрос для того, чтобы стать недоброй
Любовь в незрелости
Это было не стихийное бегство буйволов, но миграция
Но позвольте спросить, есть ли в поэзии знание, если нет
забвение
Чувствует человек
Но позвольте установить, поскольку я не могу повторять
Либо вы педагогически и я буду учиться во сне
Окруженная энциклопедией млекопитающих и
текстами по метеорологии
Или одержимая вторжением
В моей комнате, когда я кружусь в своем кресле, то замечаю, что
меня всегда тянет к двери вместо окон напротив, словно символически
хочу повернуться к двери спиной, а лицом к окну
Это одно из тех, вращающихся офисных кресел
И меня просили не особо увлекаться вращением
Если бы в прежнем, я бы точно свалилась бы на пол
Так к одному столу нужно по часовой стрелке
к другому напротив
И я кручусь довольно часто, постоянно изменяя
намерения относительно того, что мне делать
По всему миру побеждает свобода – свобода и
никаких посредников, затем свобода и никакого агентства
Где прежде искоса наблюдала и пристально, теперь
вперясь в пространство
Но никаких осуждений
Или церемоний просто съехать
Человек не смог бы прожарить свой хлеб, если бы знал
что собой представляет прожаривание хлеба
Но если я самоутверждаюсь на какой-либо стадии
тогда я оставляю мой проект
Преодолевая конечность: памяти АТД[283]
3 февраля 1946 – 12 сентября 2012
Кузнечик, поющий о смерти, заходится долгим смехом – словно у бабушки с камнем на сердце
сорвалось легковесное слово
тень скользит по стеклу, застыло стекло,
насекомые кишат, говоря, что это – мечта языка, но что есть язык если не то,
что ткется на прожилках их крыльев
Что значит сказать «сейчас» теперь, если сейчас скользит в жесте, словно человек
сдвигает очки на лоб
Наш багаж сложен на небе, на нас двадцать одежек, каждая
фраза – симфония
Я не вешала занавески на эти окна, пронзенные поздним утренним светом
Прохожусь со щеткой в руке, а большой палец на насадке пылесоса
Петли времени слабеют, сползают, спадают – и некто выходит из того, что принадлежало ему
или ей, ей иль ему, ему и ей, ему и ему, ей и ей, – справедливо ль тогда,
что мы брошены летать, несясь одиноко
Девочки танцевали в мертвом свете, трупы лежали в свете живом – а на девочек тех
глазели мужики со ртами как влагалища племенных кобылиц
Всякий резкий разрыв требует гибкости воображенья
Серебряная река необратима, но ты внимательно наблюдаешь за устьем ее
То, что пишешь, обретает независимость – пусть ты проворен, дерзок, хитер
и мудр
Так ты проводишь день, который сам по себе – могучая сила, но наводит
на важный вопрос: «Как ты добрался туда?»
Все страдание в яйце – как его высосать из скорлупы и выбросить прочь?