Библиотека в огне
Поэтажно библиотека оседает в огонь
освобождая книги из влаги в сон
так и мы катимся к мысли ринуться вон
Ошибочно предощущенье, которое нас привело
к тому, чтобы исчислить длительность года
в единицах дерева и алоэ
Но не станет больше пыли в углах
и псам не прорваться сквозь пыль
чтобы неуверенно себя вопрошать
Станет ли окончательно ясным
что в теле не содержится облаков
ни уличных фонарей, ни откровений ночных
вдоль искривленной тропы
Повелителя несовершенного настоящего
величье рассветов с осторожных постелей
но еще более велики мастера сожалений
превращая воду в брызги в витражные брызги
Неуемность иная, но та же
Неуемность все та же, однако иная
но по сути таинственной та же она
Страх зимы – это страх лишь огня
ибо зиму он распускает по прядям
и то время, когда будет сообщение скомкано
он ощущает с неотвратимой точностью
На пути к языку
Ответ был
солнце, вопрос
раздетых всех запахов
крысами в Пентагоне
– Клода кувшины
мельчайшей памяти
ныне нет в них уже слив
и крохотный
столбик тел, иссушенных под половицей
(нам нужно продать эту машину)
Летние месяцы так же трудны
слишком быстро уходят, чрезмерная
ветреность и абсолютная тьма
когда падает на поля
Мы совсем не стыдимся
Судя по тону их плача
вполне они счастливы
работой своей, ну, словно тебе
в покаянии дети. Ответ был
опрятностью рабочих кварталов
память, машина
земля которой поводырем
остается, а вопрос долины желанья
частым дыханьем моста пресечен.
Из «Первой фигуры»
Все эти слова мы в свое время применяли к вещам, но теперь их оставили, чтобы опять приблизиться к знанию вещей. Так, в горах я открыл для себя последнее дерево или литеру А. То, что было мне сказано, было кратко вполне: «Я окружен никчемностью синевы, летящей по сторонам в поля горькой полыни, васильков и пустырника. Если в пальцах растереть любую из трав, запах впитается в кожу, но частиц не увидишь. Таков и язык, который тебе не понять». Раскрывая лучи алфавитного дерева, я уносил один за другим их по склону, вниз, к нашему дому, добавляя к огню. Позднее на углях мы пекли золотую кефаль, приправленную маслом, перцем, солью и орегано.
«Дорогой Лексикон, я умер в тебе…»
Дорогой Лексикон, я умер в тебе
как могла бы умереть стрекоза
или летучий дракон в бутылке
Дорогая Лексия, Ума нет
Дорогая Книга, Ты никогда не была книгой
Пантера, ты всего лишь страница
вырванная из книги
Глупое Озеро, Ты было руинами книги
Дорогая Мерлин, Дражайшая Лу, Улицы здесь
бурлят и снуют
подобно слепому на карусели
Когда-то я был послушный мальчик
а теперь сплю часами подряд
Снег, я на тебе прикорну
Дорогой Мерлин, Дражайшая Лу, Я вижу фазана на изгороди
пока пишу это
как нечаянно вижу горящую Африку
в ветре несущем прохладу
Проклятый Город, Во сне дерево было сначала словом
потом стало колонной в темной аркаде
Какие знаки для чёта и нечета нужно создать
Дорогой Георг, До свиданья
Вернется ли теперь к тебе память
Кто единица, а кто ноль
в игре спросила она
Остальное я разобрать не смог
Пятая проза
Потому что пишу я о снеге а не о предложении
Потому что есть визитка – визитка посетителя – и на этой визитке
есть наши слова расставленные по порядку
и на этих словах мы написали дом, мы написали
покинь этот дом, мы
написали будь этим домом, спиралью дома, каналами
сквозь этот дом
а еще мы написали Провинции и Обратный Ход и
нечто, что зовется Человечьи Стихи
хотя живем мы в долине на Холме Призраков
И все же на протяжении долгих дней будет лить дождь
Голос будет говорить Отец я горю
Отец я отвалил камень от стены, стер рисунок с
этой стены,
рисунок кораблей – воздушных кораблей – идущих к морю
слова всего лишь
разъятые на части
Потому что мы не живы мы не одни
но обыкновенные выдержки из записных книжек
Араб Хассан и его жена
которые кувыркались и балансировали
Колмен Бургесс и Адель Ньюсам
расположившиеся однажды вечером среди зрителей
Лиззи Киз
и Фрэд который упал с трапеции
в опилки
и даже не ушибся
канатоходец Джейкоб Холл
Крошка Сэнди и Сэм Солт
Потому что есть буквальный берег, кроваво-алая буква
Потому что на этом диалекте глаза перечеркнуты или цвета кварца
когда видят пловца или скалу
изваяние потом тень
и здесь на озере
сначала бритва а потом факт
Солнце
Пишите. Мы сожгли все их деревни
Пишите. Мы сожгли все их деревни и находившихся там людей
Пишите. Мы переняли их обычаи и стиль одежды
Пишите. Слову можно придать форму ложа, сита слёз или Х
В тетради сказано: Это время мутаций, смеха над шутками, секретов по ту
сторону границ языка
А теперь я перехожу к своему использованию суффиксов и пунктуации, замыкая г-на Круга одним росчерком пера, срывая холст со стены, слившийся с нею, ощущая в тот же миг те же самые мысли, вырезая их на листе локвы
Пишите. У нас стали появляться тела, сегодня здесь – завтра там, давным-давно прошедшее, а другое только еще грядет
Оставьте меня, ибо я умер и существую в романе, а был лирическим поэтом, о да, собиравшим толпы у горных вершин. За пять центов я появлюсь из этой коробки. За доллар у нас с вами будет текст, и я отвечу на три вопроса
Вопрос первый. Мы вошли в лес, прошли по его извилистым тропинкам и вышли слепыми
Вопрос второй. Мой городской особняк в стиле «модерн» находится под Дармштадтом
Вопрос третий. Он знает, что проснется от этого сна, исполненного на родном языке
Вопрос третий. Он знает, что его органами дыхания управляет Бог, так что он принужден кричать
Вопрос третий. Я ни с кем не буду разговаривать в те дни недели, которые заканчиваются на гласный или согласный звук
Пишите. Есть боль и удовольствие и есть метки и знаки.
Слову можно придать форму фиги или фуги, чучела или чела,
но
время есть лишь для воздержания и желания, замысла и умысла, есть
лишь время увильнуть – без конечностей, органов или лица – в
научное
молчание, в булавочное отверстие света
Произнесите. Я родился на острове среди мертвых. Я выучил язык на этом острове, но не говорил на этом острове. Я пишу вам с этого острова. Я пишу танцорам с этого острова. Писатели не танцуют на этом острове
Произнесите. У меня во рту есть фраза, у меня во рту есть колесница. Есть лестница. Есть лампа, чей свет заполняет пустое пространство, и пространство, которое поглощает свет
Слово – вне себя. Стихотворение здесь называется Что Высказывание Хочет
Сказать
хотя я не помню своего имени
Стихотворение здесь называется Теория Реального, его имя – Дадим Этому Название, а его название именуется Деревянный Посох. Оно звучит да-да, нет-нет. Оно звучит один плюс один
Я писал книгу, не на своем родном языке, о скрипках и дыме, строках и точках, свободный говорить и становиться тем, что мы говорим, страницами, которые выпрямляются, оглядываются вокруг и решительно гребут в сторону заходящего солнца
Страницами, оторванными от своих корешков и подброшенными в погребальный костер – так, чтобы они уподобились мысли
Страницами, которые не принимают чернил
Страницами, которых мы никогда не видели – первая называлась Узкая Улица, потом Половина Фрагмента, Равнина Ясов или Тростниковая Равнина, вбирая каждый слог в ее рот, меняя положение и передавая его ему
Позвольте мне сказать. Ник Луонг смазан в памяти. Сейчас вторник в твердо-древесном лесу. Я здесь посетитель, с тетрадью
Тетрадь перечисляет Мои Новые Слова и Флаг над Белым. Она утверждает, что не содержит секретных сведений
только символы вроде А-против-Нее Самой, В, С, L и N, Сэм, Ганс Магнус, Т. Сфера, хором говорящие в темноте при помощи рук
G вместо Грамши или Геббельса, синие холмы, города, города с холмами, современные и на грани времен
F вместо алфавита, Z вместо А, У в слове дар, тень, безмолвные обломки крушения, W или M среди звезд
Что последнее. Чибис. Тессеракт. Х, наверное, вместо Х. Деревни известны как Эти Буквы – влажные, лишенные солнца. Письмена появляются на их стенах
«Тайна в книге…»
Тайна в книге
Которая – место
Она, удвоенным домом
И книга, которую ты потерял
Это – место, откуда ты смотришь
как пылает твой дом
Я проглотил порожний иск берегов
ночей подобных потерянным книгам.
«Ты, остров в этой странице…»
Ты, остров в этой странице
образ в этой странице
веко вечера, шёлк
четыре стены дыхания
Я хотел бы им сказать
Наблюдайте свой же уход
Успокойтесь и наблюдайте свой же уход
Смотрите на нить
«Ты, остров в этой странице…»
Ты, остров в этой странице
образ в этой странице
Что если вещи и впрямь
соответствовали: шелк – дыханию
веко – вечеру
нить – нити
Из «Семи стихотворений внутри матрицы войны»
«или это на ничто не похоже»
Холмы как сожженные страницы
Куда ведет эта дверь
Как сожженные страницы
Мы падаем во что-то, что еще называют морем
Зеркальная дверь
И холмы, покрытые сгоревшими листочками
Со словами, сожженными на страницах
Деревьев музыкальные инструменты пытаются их читать
Здесь между идеей и объектом
В другом случае – ясность, даже ясность окончательная зимнего дня
Иногда по крайней мере вспомнившиеся строки зазвенят в ушах
Исчезнувшие страницы
Наши тела переплелись неестественно
В точном максимуме удовольствия
С этой точки зрения во всяком случае это делалось долго и никогда
Война должна была за горизонтом разыграться сама по себе
Спор между прошлым и будущим разворачивается в настоящем
В невидимом настоящем
Нева течет снаружи каземата
Площадь заскульптурена какими-то коллажами
Куда повернут свои дула танки
Ты спрашиваешь женщину с которой хочешь любви
В квартирке
Для чего время должно быть отведено
Что я назвал бы темно-синим платьем с серебряной ниткой
И повернутой лампой в форме лебедя
Пучок березовых розг представляет собой отрицательную величину
Хлопья пепла продолжают падать
Имя города мы пропускаем через себя
к тем кто говорит: мы сжигаем страницы
Общество мошек
Мы думали, все это можно найти в Книге Убогих Текстов,
тень, отбрасываемую лодкой, косую мачту, рябь за кормой, глаз цвета индиго.
Окна слепого текста,
насыщенные, параболические ночи.
И катящееся солнце, солнце, скатывающееся
в уток, в изнанку, в общество мотыльков.
Можешь ли услышать оттуда, что я думаю, даже если ты спишь?
Улицы Убогого Текста, где взгляд ребенка
падает на труп лошади возле телеги,
скулящий пес, рот женщины в немом зевке
словно вымолвить хочет: Нужно идти вперед,
без остановки, мы не должны на это смотреть.
Но все же, разве мертвые следят за нами?
Точно запомнить цвет сливы,
изгиб отдыхающего тела (солнце опять),
слова всех популярных песен,
наверняка этого достаточно.
Разве ты не знаешь этих прибрежных ворон?
Разве не ты называл их однажды морскими воронами?
Разве мы не обсуждали значение «по прямой как вороний лет»
однажды на этой площади – стане изгнанья – под самым красным
из солнц? А потом, почти в один голос, мы вместе сказали: Пора.
Тарелка задребезжала, ложка упала на пол,
полотенца в груде у двери.
Туча плывет
над кручами запада.
Вера в Убогий Текст.
Забытый план действий.
Поворот (декабрь 2000)
Итак это подъем, смещенье земли, поворот
Итак, это радость земли попросту,
как нам кажется, и пенье камней
Итак, это та же гора, но иная –
Хотя не совсем иная,
косая логика полуразорванного последнего листка,
ветка под серпом полумесяца
трепещет на ночном ветерке
и твой миг ярой речи предсмертной
Итак, закрываются глаза,
потом монеты на глаза
Какого цвета были глаза
Итак, это тот же дом
деревянный с выщербленной плиткой,
звон ключей, хотя в остальном
Это радость вещей,
исчезновенье вещей,
странное ощущенье вещей,
которые вертит рука
так и этак,
припоминает рука,
извивы ступенек,
листание страниц, книга,
отложенная в сторону книга,
приспособить свет,
отрегулировать свет,
отложить книгу в сторону,
это как бы память о книге,
пустая книга с загнутыми краями,
книга открыта и захлопнута.
Слова
Птицы с косточками из стекла:
быть может ужасу придет конец
в дереве цветущем в июле.
Книга лежащая открыта в свету,
книга с крапчатым корешком,
всевозможная информация из первых рук:
Гипотеза Римана разрешена,
дзета-функция и нули, статья 425;
Парадокс лучника
на другой странице;
утерянный язык мотыльков
немного подальше.
Медленны взмахи совиных крыл
вдоль коридоров книг.
Небо желтый кадмий
от огней на севере.
Они как будто идут вслед за нами, эти огни,
как страница следует за страницей.
Кости, птицы, стекло, свет, простые числа;
книга, слова, нули, огни, суть.
Из «Айги-цикла»
Снова: дожди
низкого мненья – о нас
эта их музыка
и этот ветер
и «время оврагов»
вот крохи – ночные фиалки
в тумане полей
Снова ночь
и: книга-жизнь
пишет себя
Айги-цикл (6)
Невидимо
между полем и деревом
это ничто
между полем и деревом
ветер – рай-ветер? –
и: зеро zephirum ничто
Айги-цикл (7)
Вот поздний лед
начинает петь
той зимой
Александра Блока
чудо поэмы Двенадцать
и: здесь – теперь
вне поэмы
под карнизом
Айги-цикл (10)
Света запас
этого мира –
не вполне
этого мира
не весь
Ястреб Куперс
на обед воробей
в перечном дереве
ветки-скелеты
так – плавают перья
медленно вниз
в землю
сырую внизу –
О книга
кровоточащих корней
«Итак, Алёша, возможно и правда…»
Итак, Алёша, возможно и правда
что мы живем в может быть.
Может быть, земля… Может быть, небо…
химические ветрá, зори, приливы,
меловые холмы и пузырчатые сосны,
и микротональные колокольчики.
И те, что глотают чернила
(колоколов звонари),
возможно, они унаследуют
топи и солончаки,
траву болот, лишайники,
пиджак с оборванными карманами,
расползшимися рукавами.
Унаследуют пену морскую, пыль,
ржавую грязь,
которой мы станем.
«Под знаком алфавита…»
Под знаком алфавита
дождь шел вверх тела
говорили в каменоломне
о великом голоде Господа
и о почерневшем языке Господа
и они пели хвалу тайным
именам Господа
одному за другим
И дождь шел вверх тела
танцевали в каменоломне
и небо заполнил песок
цвета ржавчины
Слепые мальчики пели
и мертвецы танцевали
и глухие слышали их хвалу
«Предназначенье любовников в том, чтобы сжечь эту книгу…»
Предназначенье любовников в том, чтобы сжечь эту книгу.
В пальмовом саду ночью они сжигают книгу
и читают в ее огне.
Слоги, частицы стеклá, они ходят взад и вперед в темноте.
Двое, невидимые – прозрачные – в этой книге,
их голоса, приглушенные книгой.
Предназначенье любовников в том, чтобы стать героями этой
книги, трудной для чтения,
новой на каждой странице, –
вот, соединившись, они вырывают плоды друг у друга из рук, –
они, переплетенные, рвущие глотку и жилы, –
затем окрылённые с плоскими стопами как тлеющая зола –
так музыка книг,
шелестящая между пальм,
наставляет их.
Все
Все тайны моего ремесла
принадлежат
языкам которые я забыл
не могу вспомнить
кто
прошептал мне это
Смех сфинкса
Смех сфинкса
заставил мои глаза кровоточить
Кровь из моих глаз
хлынула на эту древнюю карту
песков
Как бы я ни был смешон
меня часто влекли
такие земли
зыблющиеся океаны безмолвия
и далекое таинственное зарево
горящих лавок и полыхающих свитков
за которым следят речные птицы и животные в митрах
скорбные писцы и ученые с печалью в глазах
всезнающие ибисы
и в воздухе пылью забитом
смех сфинкса
нескончаемо задающий загадки, нескончаемо вибрирующий,
спускающий с цепи затопляющий кровоток
Perfezione della neve[286]
Обучи меня тайнам
языка на котором ты говоришь
я молил
ее