Речитатив
Ее голос по телефону, пока она находится за городом, выполняя действия, которые она описывает,
но с резким подъемом настроения, количественно точный, настойчиво официальный,
столь же раздетый, как Палладианское одушевление формы. Ее красота отождествлена с порядком,
живостью, безмятежностью, изысканным расположением туфель на платформе или нарисованных звезд.
Половина их разговора находится в тени, поэтому они говорят в диагональный клин света и из него.
Вероятность помех или разрывов в звездной электрической ночи производит впечатление, что ее тело
постоянно находится в переходном состоянии, но она стремится войти в материальное тело с помощью разговора.
В Шумере и в Египте в третьем тысячелетии до н. э., речь произносили как композицию звезд,
упорядоченное шествие светящихся существ, считавших поэзию звуком,
пока речь не уступила место длительности, которая не воссоздается, поэтому она может появиться
как большой маскообразный крупный план и неподвижная фигура в белом на кровати,
которая на самом деле поглощает пространство.
Можно рисовать звезды на черном фоне графита,
двусмысленные звезды, бросающие ковры желания тут и там посреди поручения,
которое до этого продолжалась в состоянии неумоляющей настойчивости тела по диагонали,
образа обращения или оклика. Мне казалось, что любовь – это духовное упражнение в физической форме,
а диагональ была отблесками предполагаемой солнечной линии, затяжной, как весна,
синхронизированная с двойным пространством ее желания и ее желанием их присутствия,
чтобы быть священным, почти не выразительным эталоном изящества в коридоре дня,
с нарциссом. Если считать, что речь связана со временем,
то пересечение подразумеваемого устья этого разговора – это отдых в музыке.
Техас
Я использовала стол как ссылку и просто перевела вещи из него
в реестр, чтобы отыграть церемонию чувства до конца, что есть
воздух истинных живых объектов и людей, используемых тобой,
когда располагаешь их вместе в определенном порядке, давая привилегию
отдельному человеку, который склонен исчезнуть, если его визуальное присутствие сохраняется, в ощущение смысла, уходящее само по себе.
Сначала стол есть стол. В синем свете
или в электрическом освещении, у него нет пафоса. Потом свет отделяется
от человеческого содержания, от фиолетовой сети или бесплотного тумана, отражая эхом
фиолетовую морозилку на подоконнике, где он – след желания.
Такие эмоции – перебои в пейзаже и в логике,
вызванные стремлением к непосредственному опыту, как будто ее память об опыте
была следом ее самой. Особенно теперь, когда вещи разлетаются
во всех направлениях,
она посчитает вестибюль гостиницы инертным состоянием формы. Это – место
ее должности. И серые эмалевые двери лифта – соответственное состояние,
место за ними является основанием воды или рисунком воды. Теперь
она направляет свой фотоаппарат на них, чтобы изменить свое мнение о них на мысль
в Мексике, поскольку горизонт, когда ты движешься, может противостоять горизонту внутри
лифта через синий Кадиллак в долгий след выстрела. Ты задерживаешь
свою руку у стола. Свет становится золотым крылом на столе.
Она видит
его открытие, с внутренним пространством, пластичным и бесконечным,
но это – стиль, которому досталось плохое будущее.
Звездное поле
Эмоции, размещенные нами на поле, как я уже говорила, образовали ядро пространства
которое определено дождем лучей и смутными контурами ландшафта
как фотография взрыва, и придали путешествию взгляда твоего в него или по мне
воображаемую тяжесть перехода через космический залив
или ряды алюминиевых столбов
Она прогуливается по площадке за синей сеткой, по просторному теннисному корту
по участкам бетона, вместо единого движения пространства, где небо и земля
собрались бы вместе
Она думает о поле снаружи, о категории серых точек
на телеэкране, звездных координат, не отражающих чей-либо опыт
но волнующих всех, кто смотрит на них, поэтому это и есть опыт, и
земля в целом представляется свечением земли
Койот или зов мерцания
затихает за секунду до его распространения по полю
осадок вместо
прорисовки чувств, соотношения людей к космосу
Я прохожу через фокальные плоскости синего теннисного корта как через сцену желания
Материал смежного неба со мной от меня ускользает,
чистое означающее и сдвиг смысла
небеса или космос – градация материала, свет – это след
подвижности, как светящийся след на сенсорном экране, продленном
до траектории следа
и отмеченном световыми столбами или притянутом к краю планетой
Твое имя становится светящимся следом. Через движение следа
его повторение и задержку, моя жизнь защищается
от размытия, таймлапса, вспышек
секса, подвижности его остаточных образов
Теперь мне понятно, как взгляд проникает вглубь
подобно неспособности замереть – чтобы позволить тебе увидеть
Дочь
Ночью ангел молча плывет к плоской скале, где морские птицы спят, чувствует их и останавливается. Они узнают его в лунном свете, не просыпаясь, – это физическое ощущение значения твоего сна, когда ты проснешься. Сон птиц представляет ангела, а потом укрывает значение, ангел. Королевские пальмы блестят, ветки, дотягиваясь до звезд, принимают их облик, чтобы показать чувства к звездам. Общее – реально, здесь, в памяти птиц, и расширяет инстинктивные пределы их восприятия, но это не было узнано, пока.
Держа ее лицо в своих руках – держу чашу, из которой я родилась. Лицо не отражает моих чувств, как холмы, держащие небо. Чаша представляет чувства ангела к внутренней структуре того, что появляется тонким и уязвимым, но почти неорганическим, как перья. В собственном свете лицо кажется рыхлым и тусклым, лепестки магнолии, или мои эмоции с ценным предложением разорения.
Вращающийся маяк ревет на острове, создавая куски времени вне человеческих существ, с ароматными пустотами между огнями, где я рассматриваю ее время, плиссируя лепесток с тенью, пока лепесток не появится около травинки на земле, с незапятнанной красотой любого человека, который был бы красив, так что я могу оглянуться вокруг и подойти к цветку, не сравнивая их.
Лента ангела упала на ее глаза, пока она смотрела на что-то, немного похожее на свет над широкой частью реки, и немного похожее на розовую стену дома сквозь почки деревьев. Оно походило на эти две вещи, путь желтизны на плодах похож на чувства, хотя этот цвет меняется. Твои чувства переполняют чашу. Я заменяю его серым птенцом в чаше.
Сон представляет значение для меня. Кроме того, это структура, которая укрывает это значение. Мои эмоции могут представлять оценку или содержать ее, из взаимодействия между эфирным объектом и организмом. Ангел склоняет голову. Что-то вроде скелета среди снежинок вокруг ее белизны, белые корни на фоне грязного сугроба. Кажется, ее грудная клетка обернулась к спине. Между передом и задом ее душа не может быть выражена, хотя это то, что перед и зад означают. Ты должен признать, что не знаешь трансцендентального означаемого.
Чтобы формально выразить эфирное существование, отношение, как ссылка, выбирает объект в мире, такой как она. Тюльпаны цветут, маяк складок. Чувство есть нечто невыразимое, это как у человека, ты не можешь узнать из предложения о ней, глубока она или пуста. Это похоже на ожидание, пространство скал вне острова, отмеченное изящными лампами на точках земли, как декорации, избегая скал, твое отношение ко времени в будущем или к другим людям, как расцветшее дерево. Голод был удовлетворен физическим ощущением значения при пробуждении от сна. Напряжение было сброшено без желания осуществиться.
Сверкающие пальмы среди звезд – в любви со звездами, или они интуитивно идентичны со звездами, тактильная, поверхностная интуиция? Место, о котором я сказала: «Звезды, пальмы, голод лежат на небольшом расстоянии друг от друга», – место прикосновения, если ангел – это сосуд света, как кожа, или если тактильной близостью общего в материи она разрушает рамки моего восприятия, то, что я подразумевала как «избегание» освещенного пространства.
Ты помнишь линию берез рядом с соснами, идеальная женщина, не она. Кто-то видит, что скрытое изображение обнаруживает себя, что-то невыразимое, на которое оно похоже, чтобы быть ею, переходя от восприятия к невосприятию.
Ее крылья смяты позади нее, разбитый глиняный горшок, раковина наутилуса. Периметр крыла кровоточит в твое сознание, идея эфирного объекта, своего рода уловка. Как мистифицирует существующее время, которое было трансцендентным означаемым! Вишневое цветение предшествует медно-красным, полным силы листьям. Лепесток падает на ветку. Лист раскрывается рядом с ним. То, что я думала, что могу потерять человека, и то, что я думала, когда мы лежали рядом, повторяя, так что время, в котором ты знаешь ее – это листва во времени и складках внахлест, холм, заполняющийся кизилом, дерево небесной вращающейся розы. Ангел розы с физическим ощущением значения твоего сна, держащий лампу, водопад позади нее из какого-то современного материала, вроде целлофана, достигает связного напряжения точно около современного.
Я люблю художников
Я отправляюсь к ней домой, и мы беседуем, пока она рисует меня или вяжет, так что не совсем с глазу на глаз, голубые набитые звезды у нее на ногах.
Я надеваю связанное одеяние через голову и опускаю подол до пят.
Даже если подробность отказывается означать или функционировать, нельзя сказать, чтобы она совсем была бесполезна.
Я описываю то, что могло бы произойти, то, что кто-то вероятно или возможно совершает в той или иной ситуации.
Ничто (не) препятствует происходящему согласовываться с вероятным, с необходимым.
Случайность примечательна, когда кажется, что она происходит согласно некоему замыслу.
Говорение зародилось у меня в теле и обрушилось на меня по бойцам проносящимся боем, птицей парящей.
Прекрасные подруги бросили одеваться; началась война.
Я то пускалась рыдать, то вдруг, ликуя, запевала звучные слова на другом наречии, не представляя, чем закончится моя песня.
Я прозрела событие, и свет его просиял через меня.
Прежде безразличие было: черным ничто, тем неопределенным животным, в ком всё растворяется; и белым ничто, гладью движения на плаву, бессвязными определениями.
Вообрази себе что-то, что отлично от чего угодно другого, но тому, от чего оно отличается, себя от него не отличить.
Молния отличается от черного неба, но плетется у него позади, словно в попытке отличиться от того, что привержено ему.
Когда на поверхность подымается почва, ее форма разлагается в этом зеркале, там, где определение сочетается с неопределенным.
Тебе стало в итоге понятно, что между мною и ею не происходило общения?
Общение было во времени и пространстве, которые и так наступали.
Я бывает что мучусь, когда не могу опознать агонию отравленной крысы, словно кусаюсь.
Уходя на весь вечер, Брюс оставляет пространство для появления кошки.
Мышка (слева) выходит за дверь и входит назад.
Мошка и мышка на статуе выходят (налево), шумит.
Это такая внешняя соотнесенность, как провод, по которому бежит ток, фрагмент за фрагментом свет.
Я осознаю, что Брюс повлиял на то, как я вижу предметы, например, когда наша форма меняется и мы становимся свет, достающий до самых дальних уголков комнаты.
Мы и теперь проскальзываем в тéни своих пожитков, куда день за днем уходит наша энергия.
Я не стал выключать камеру, чтобы расчертить незавершенное мерцающими дорожками моей кошки (на сегодня пропавшей), мышек и мошек (ныне покойных).
Есть свой простор в том, как кошка шествует через комнату, словно страницы в книжке с живыми картинками.
Пропуски образуют своего рода резервуар, по которому я рассеиваю чувство неловкости за то, что переживаю к животным.
Я каждую неделю вешал сколько-то кадров, после чего сложил их в чемоданы, белую кошку и ее тень, черную кошку.
Я назвала Ватто ту, что пронизывает той преходящей дружбой, что явилась нам в виде неувядающего простора в лесу.
Уровень смысла может не отличаться от места.
Тогда по этой плоскости ты и движешься к искомому пункту или лицу.
Невозможно прибыть по дороге от одной точки к другой.
Это различие в потенциале, бросок костей, который обязательно побеждает, поскольку силой чар, если говорить о ее даре ручной работы, утверждается случай.
Я могу рассмеяться, когда случайно сходящееся выглядит запланированным.
Ты переходишь к отказу от временны́х диапазонов, воды, в которую проскользнула, чтó принесет с собой плавные звуки периметра камня?
Ты оставляешь себе «рано» и «прогуливаясь» в виде него в пространстве.
Когда человек становится животным, без какого-либо сходства меж ними, тебя это ласкает.
Когда чрезмерные разбирательства срывают рассказ, какие-то элементы могут использоваться потребностью ведьмы в разладе.
Вот тебе мой совет: не надо так погружаться в нужду, если, конечно, не собираешься примкнуть к ведьмам.
Творение безгранично.
Нужда твоя будет такая, как если бы ты была карабкающимся по стволу белым зверьком и твои слезы проводят по снегу черту.