Из «Канала связи»
Прибытие в историю совпадает лишь
с поражениями.
Незримое тело это зерцало вместилищ.
Говорит совершенная цепь приказов.
Концы всех дорог себя обрывают в предмете. Развернутость,
мир частей в игре все того же.
Откровение знака шоферу автобуса
или изгнаннику.
Высказывание уникально только в теории,
вводящей место между пространством и временем.
А потом валятся пешки.
Тогда как модель сталкивается с восприятием.
3а выживанием кроется цельность в словах.
…скобки – есть текст. Отвечать
вопросу в рунической работе цитаты,
за которой проскальзывает страсть.
И, грезя суммой, уходит: в Оно
обращаемым Я.
B то же время и самозванным.
Вещи узнаются настолько, насколько схватывается
буквальное значение вещей.
Строка невольная стихотворения.
Новая грамматика так входит в разум,
открывая доступ тому, кто ее понимает.
Дискурс стирает память произведения.
B настоящее время он режиссер комбинированных киносъемок.
Их брак был обрамлен
действительным пониманием.
Я полагаю, что опыт есть доступ лишь к языку.
Нити, которые плавятся на первом плане,
превращают кулисы в ложь.
Зеркало – сумма исключительно
комплиментов и недобрых предчувствий.
Потом наступает опять новый год,
выскакивая из аллюминиевого ствола.
Предупреждений не будет. Эта модель
также и тест.
Из «Прогресса»
‹…›
В Силиконовой долине,
считай чипы.
Я вижу пятьдесят оттенков зеленого
И песнь каждому состоянию,
Тогда как красное покрывает землю…
Образ продолженного освобождения.
Преодоленье инерции,
слова
Плавятся в тигле семантики.
Выживают только метафоры…………..
Это – подлинник,
значащий, что
Ценность может быть взята взаймы,
B уплату, грядущему, загодя,
Так что любой сможет вести слова…….
Ho ни один писатель следом не владеет сполна.
Открываться, как открываются лютики
Как новый начинается день,
и это
Проблема либо замысла, либо дневная…..
Продукция потребляется,
между тем,
Потребитель и есть продукция.
Я не притязаю здесь ни на выводы,
ни на то, чтобы навязать свою точку зрения.
Смысловые ключи – это смещение
Флоридских ключей,
где
Имя стоит на месте.
Десять минус десять равно стандарту……
Равновесие, от которого зависит все.
Кувшинка в кувшине –
таково содержание,
ее стебель уходит,
видно сквозь стеклянное дно………..
B то время, как подтекст десяти тысяч
рыб в направлении том же
устремляются влево.
Афоризмы
приковывают внимание к предложению….
Как можно больше взять Х из воздуха,
Потому как нет ничего там
Кроме как X.
Я есмь
силой кривого вращения…….
B свет темных вещей,
Дребезжа.
Перед публикой
каждый больше себя,
допуская одного, как другого….
‹…›
XYZ[304]чтения
Мир структурирован по своему собственному смещению. «Мы не верим нашим ощущениям. Степень автоматизма, с которым приходится иметь дело…» функционально точна. Есть длящая себя потребность в новых формах, благодаря которым эта дистанция сможет обратиться в формализацию непосредственного настоящего. Настоящее, похоже, более не является в форме идентификации; скорее, утверждение метит пределы, в которых идентичность может исполниться. Ибо, если бы мир был только тем, что он есть, в нем не нашлось бы места для нас.
Формы современного письма близки к тому, чтобы признать следующую структуру – работа завершает себя, помимо намерений писателя, исключительно в ответе. Подобно опосредованию, письмо, как и прежде, будет озвучиваться и опробоваться, но само посредование просто не пребывает более ни в писателе, ни на странице. Новые серии литературных ценностей обретают независимое от «объективного статуса» произведения существование. Писатель столкнулся с установкой на самого себя именно как на посредника, утраченную личность, то есть как на пространство проекций, как на основу желаний быть понятым.
Это новое опосредование есть не что иное, как сопротивление между читателем и писателем, говорящим и слушающим. «Широко известно, что компетенция слушающего выше компетенции говорящего…», однако, когда говорящий или пишущий принимают всю сложность процесса ассоциирования, происходящего в слушающем ухе или же в глазу читающего, слушающий и читающий расстраивают эту атаку на свою территорию тем, что упрощают ответ. Там, где говорящий или писатель высказывают больше предвосхищающему его чтению и восприятию, слушатель или читатель учреждают дистанцию, отодвигая прежде всего любое абсолютное требование «заявления», предлагаемого произведением. Любое «заявление» выбелено, опустошено, отринуто, создано в форме окружающей пустоты, – из перспективы читателя оно означает лишь пределы писательской формы, неопределенные и изменчивые, насколько это возможно. Оно никоим образом не есть то, что он «говорит». Ничто не может быть вменено с места говорящего, за исключением очертаний его форм. Тем самым это новое сопротивление посредника-медиума требует от говорящего интуитивного владения пробелами (blanks) и отрицаниями.
Говорящий больше не слушает только себя. Он должен также слышать, что означает отсутствие его самого для другого. Тогда как лиризм может быть сентиментальным, структурный анализ – всего лишь точен. Выявление социального, временного существования драматично и проблематично даже в обычном освещении, хотя бы потому, что свет может быть выключен в любое время. Но лишь вне говорящего утверждает себя проблема «существования», отрицая роль посвящения – он никогда не несет целиком ответственности за условия своей речи. Кризис указан: если «существование» является, скорее, чем любой из его компонентов, в месте репрезентации, которое не может быть установлено прямо, следует признать, что само существование находится на грани краха. Именно здесь содержится остаток веры в то, что кто-то другой явится, чтобы его оживить. Меж тем «другой», как и прежде, представляет недостаток власти над собой – классическая пропозиция, в которой фантазии смерти становятся стертым соглашением между говорящим и аудиторией.
Романтическое отрицание, желание избежать любых условий примирения субъекта, ведущего к субъективному лирическому отрицанию себя, очевидно симптоматично. Достаточно легко ощущать себя жертвой ежедневных «новостей», что, к слову, и входит в намерения таковых. Лирический ужас – это наше «участие в демократии» на уровне насилия в принудительном голосовании. Принятый как утверждение, такой лиризм далее прекращает быть даже формой связи между писателями. Но в тот момент, когда стратегия себя исчерпывает, слушатель и читатель минуют ее, не внимая ни говорящему, ни писателю. Неудача изначальной предпосылки создает пустую форму для читательских проекций… Таким образом, принимается само-вовлеченность. Драма существования теперь предстает в кавычках, неустойчивой, готовой к пере-из-обретению – «как драма существования ‘в кавычках’». Именно этот отказ структурирует читательское соучастие в работе. Однако значение произведения теперь уже изменилось: начиная с дефляции собственной самодостаточности, оно завершается в форме, в границах некой деятельности, которая может быть идентифицирована только в дистанции, только другим. Отказ отделен от своего изначального места и постоянно обращается к новым обстоятельствам. Он стал почти уроком выживания.
В современном письме срединное место между произведением и миром занимает эстетический объект или действие – с тем чтобы постичь произведение, необходимо, чтобы этот объект или акт стали бы без промедлений конкретными. Иного выбора нет. Произведение понято на уровне существенно более общем, нежели уровень писателя. Размышляя о своем ремесле, писатель должен учиться трансцендировать писательское осознание произведения/работы, для чего необходимо совершенное и бескомпромиссное «издательское» воображение наряду с разъединяющей активностью, принимающей участие в изначальном действии. Отчуждение, столь необходимое для действительного произведения, может быть предвосхищено лишь на уровне формы. Слова Де Кунинга: «Я продолжаю писать, покуда не выпишу себя из картины…» указывают и на предпосылки произведения, и на его социальный аспект. Это отнюдь не признание мифического порядка, то есть существующий набор отношений, как бы метафоричны, величественны либо производны они ни были. Это не коллективная смерть субъекта, объясняющая устранение субъекта из произведения. Скорее, это – сама необходимость условий сообщительности, без которой невозможно чтение и слушание. Читатель и слушатель помещены в структуру писательского смещения, и стертые намерения произведения есть собственно бытие читателя, принятое в расчет.
Форма загадки странствует в пространстве и во времени. Мы задаем вопросу вопрос, чтобы исполнить его форму. Его значение и есть действие вопрошания. Если «существование» ставит себя под вопрос, ответ не замедлит сказаться, ибо мы, в этом случае, уже его знаем: вопрос стал нами. Если «существование» есть вопрос, письмо будет понято, поскольку это есть тот вопрос, который оно задает. Здесь не может быть объекта мысли, но лишь расширение временного, стирающего любой мотив. Стало быть, мир – это своего рода мгновенный акт? Его история падает, подобно вкрадчивому дождю. Только строгое уклонение скажет нам что-либо, скажет нам «это подобно тому». Фотомодели изгибаются перед камерой в миг щелчка затвора. Публика читает Сартра в автобусах. Мы создаем что-то из того, что было упущено при заполнении пробелов, наделяя нашими значениями то, что было отринуто. Таковы пределы искусства.
Мир – это все то, что не есть случай.
1988 Аркадий Драгомощенко
Из «Зоны»[305]
Корреляция
В этой «корреляции» я разбиваю последовательность рассуждений в книгах с первой по четвертую поэмы Уильяма Карлоса Уильямса «Патерсон» при помощи случайных чисел, чтобы вскрыть лежащие в ее основе допущения и восстановить их в настоящий момент времени. Выбирая число строк в ответах на цитаты, я также руководствуюсь случайными числами. В своих ответах на отрывки я выстраиваю последовательную новую интерпретацию. Цитаты из «Патерсона» не являются «частью моего произведения», они только отсылают к опубликованному тексту, а мой собственный текст можно читать и без них.
‹…›
XXI
Килограмм картошки, полдюжины апельсинов,
пучок свеклы и набор овощей для супа.
Смотри, у меня новый комплект зубов. О, ну
ты выглядишь десятком лет моложе. [27][306]
В демократической форме содержание стремится нащупать
свой уровень путем смещения с отсутствующей нормы,
которую само тем временем создает. Значит, отсутствие
определяет фактичность самого содержания, создающего нормы.
Позитивное есть невозможное, подспудно утверждаемое в таком
рядоположении, которое уполномочивает себя как только возможное.
Вещи, данные тобой нам для осмысления, являются ли они
материалами поэзии? Поэзия – это и есть эти вещи; поэзия – это
смещение, способное совершаться только там, где таких вещей не
сможет быть никогда.
XXII
Дважды в месяц Патерсон получает
послания от Папы и от Жака Барзена
(Исократа). Его сочинения
издавались по-французски
и по-португальски. [9]
Входящие, исходящие – центростремительны, центробежны –
информация нащупывает общий центр, объединяющий
отправителя и получателя в пропускной способности рассеяния.
Это – постулат знания, в нем есть попытка сказать, чтó есть
комплексная форма активности и как она работает. Потому и сам он
принимает форму комплексности – но иначе.
XXIII
В 1870 г. родилось 20 711 американцев, из которых
многие, конечно, были детьми родителей-иностранцев;
из 12 868 иностранцев 237 были французы, 1420 немцы,
3343 англичане (мистер Ламберт, позднее построивший Замок,
был среди них), 5124 ирландцы, 879 шотландцы, 1360
нидерландцы и 170 швейцарцы – [10]
Гетерогенность исходит из рассеяния, гомогенность – из стремления к
единству, и так далее, туда и обратно. Человек, рожденный на родине,
под давлением обстоятельств уходит из дома, встречаясь с приезжей,
рожденной не здесь. «Родным» может быть только состояние желания,
ведущего от статичности к мобильности, в котором и дается его
природа, в то время как чужестранка ищет своих пределов, чтобы в них
дало о себе знать постоянство, сохраняющееся в ее перемещениях. А
территория есть основание, образованное на пересечении того и
другого.
XXIV
Это было начальной точкой карьеры Сэма Пэтча
как прославленного прыгуна. Я был тому свидетелем, –
сказал старик с удовлетворением, – и не думаю, что
кто-то еще в этом городе лично наблюдал эту сцену. [16]
Единственное в своем роде событие на всей протяженности остается
для него формативным, но когда он повторяет его миллион раз, его
идентичность рассеивается, вступая в поток незавершенной
изменчивости. Электрический всплеск в потоке битов переполняет
канал, истребляя сообщение и взрывая сам терминал – событие,
неописуемое внутри системы.
XXV
Он – спящий вечно,
его сны бродят по городу, где он присутствует
инкогнито. Мотыльки садятся на его ухо из камня. [6]
Судорожно просыпаясь, мы заглядываем в глубину структуры.
XXVI
Лошадь, бык,
весь грохот треснувшей мысли,
когда она разбивается об асфальт с жестяным грохотом
и с абсурдным достоинством локомотива,
тянущего груз – [23]
Здесь мы имеем разрыв между образом и языком как источник самых
выразительных эффектов языка. Схожим образом лязгает звук в
регистре упраздненной редупликации. Потому, посмотри, се человек –
ecce homo – во всех своих жалких стремлениях к соответствию и
причинности, во всех сопряжениях одного оторванного мгновения с
другим.
XXVII
Роза сейчас зелена и зацветет,
превзойдя тебя, зелень, хилая
зелень, и тогда ты не станешь ни говорить, ни
иметь вкус, ни даже быть. [29]
Прерванное, сообщение, посланное природой, ревет в местах, где нет
антенн, чтобы его принять. Пещеры под морем, мысы полярного льда,
толща тропических лесов, бесконечные плоскости пустынь, где нет
никого – вот откуда берутся первичные факты.
XXVIII
Вокруг падающих вод мечутся фурии!
Буйство собирается в их головах, кружит их,
призывает: [10]
Масштаб ошеломляет одинокую жницу, когда она возвращается в
свою хижину рядом с дорогой к большому городу. Одинокую фигуру
обгоняет скорость, вооруженная счетчиками для записи
механического движения между пунктами А и Б. У тропинки натянуты
провода-ловушки, электрические приборы распознавания, датчики
движения оповещают исследователей о присутствии биологического
вида. Застигнут на пути из высокого леса, зверь не подает ни сигнала,
приближаясь, не оставляет ни следа, удаляясь. О его поведении
написаны многие книги.
XXXIX
Неужто не красивы? [18]
Определение величия – это признание акцентированности как формы
социальности, сопряженной с вкусовым суждением. Поскольку оно не
коммуникативно, передать его можно только в форме пустого
утверждения, смелого обобщения, явного переубеждения,
бессодержательного cri de coeur[307] с пеной у рта, с выплеском простого
животного исступления. Каждое провозглашение находит место в
порядке языка.
XXX
река приходит пролиться над городом
и срывается с края расщелины
рикошетом брызг и радужной взвеси – [7]
На повышенной громкости рев воплощается в сингулярном и едином
голосе, который до этого временно сдерживался. Ему нужен рев в
голове, чтобы каждое слово отделялось и было внятно восприятию.
Отрываясь от массы звукового субстрата, слово следует за словом в
направлении артикулированных структур – структур, существовавших с
самого начала, хоть и вне доступа.
XXXI
Тающий снег
капал с карниза за его окном
90 ударов в минуту – [29]
Слова прилепляются к осязаемой белизне, каковая, не будь она
поименована, была бы идентична себе. Слова вбирают чуждый
элемент в любое тождество.
XXXII
в ясных формулировках; посредством умножения сведение к
одному; отвага; обрыв; облака, превратившиеся в песчаный
шлюз; навязанная пауза; [2]
Я понимаю, что здесь требуется: расщепить позицию автора,
распределить ее по материалам. В итоге авторство лишь еще более
возвеличится, его рискованность будет граничить с возвышенным.
Потому давайте перекомпонуем всякое авторство в форме смещения,
чтобы взяться за задачу переизобретения мира. Солидарность
в несходстве навеки! приобретем же весь мир!
XXXIII
Язык, их подводит
язык
Они не знают слов
либо им недостает
смелости их использовать. [11]
Когда пребываешь в покое, не можешь постичь движение.
XXXIV
I. Лидерство сменяется империей; империя порождает
высокомерие; высокомерие приближает крах. [37]
Кто это понимает, совершает фатальную ошибку: для них не
существует понимания второго порядка.
XXXV
Тема,
какой она может оказаться: спящая, неузнанная –
цельная, одна
на ветру, который не трогает остальных – [18–19]
Письмо предусматривает неизбежное расщепление порядка. В
регулярности строк письмо разъединяет все, что соединяет, всего с
одной оговоркой: одно должно следовать за другим. Сам акт письма
объявляет о начале отрезка времени точно так же, как объявляется
начало любого другого временного отрезка. Но не любой объявленный
отрезок времени может продолжиться на письме. Оно и записывает, и
не записывает день.
XXXVI
(Какой общий язык предстоит распутать? [7]
Горизонт языка разворачивается из комплексности, в которую мы
встроены. Но по чьей воле он таким образом разворачивается? Того, кто
сперва принимает решение выйти из нее, отыскать альтернативу
нашей комплексности в языке. И вот, стоя извне, он пытается
упорядочить эту комплексность, следуя своему решению. Действуя так,
он определяет свойства языка – языка не естественного. Вот, я подаю
тебе один кирпичик – возьми его как слово, как основу для языка из
800 кирпичиков. Ошибка за ошибкой, так создается новый язык из
кирпичиков.
XXXVII
Этикетку, должно быть, покрыли лаком, – рассуждал он, – вон как
крепко приклеена. Один край ему удалось отлепить, несмотря
ни на что, значит, скоро отлепит и остальные; всё это время он
ведет приятный и искушенный разговор с обеспокоенным
родителем. [32]
Слово, этикетка которого приклеилась к вещи, – определение
никчемности. Только если удастся ее отлепить, у нас появится шанс
снова вернуть ее на место, однако это приведет лишь
к еще более никчемному и напрасному труду. Получается,
что язык следует понимать как условность.
XXXVIII
Он смещает свой скачок: [38]
Основание, на котором он хочет воздвигнуть свою империю: зыбкое
основание языка, не способного изображать вещь. Язык тем самым
расщепляется, вскрывая созидательно зыбкое основание, неустанно
порождающее провал между одним неопределенным состоянием и
другим. Разрывы в последовательности – неодолимые критические
точки, с самого начала порождающие иллюзию непрерывности.
Он погружен в окружающее его изобилие, одолеваемый, тем не менее,
стремлением порвать с ним и ускользнуть.
‹…›
Из «Notzeit[308](По мотивам Ханны Хёх)»
Лишь отдельными бликами
долетает
какой-то смысл
Некому
увидеть его
и перестроиться, некому сесть за руль
О чем мне стоит подумать в этой комнате наедине? О природе Нулевого
часа – новой жизни. Наш запрос – вступление к этому размышлению.
Поэт видит себя изолятом, «человеком… физически или духовно изолированным
от других». Вы коллективно изолированы, все – один за другим.
Подобное состояние всеобщей отдельности привычно для
нас. Вот почему я берусь сейчас написать: начинаем, здесь.
Начав утро с Вивальди, я узнаю музыкальную тему, которую Delta Airlines
использует на трансатлантических рейсах в CDG, FRA или AMS.
По дороге в Уэйн на съезде с Лодж в сторону Форест: бездомный попрошайка
бесцельно протягивает руку; стоит нам повернуть, как он падает на обочину.
«История приумножается так быстро, что почти каждый день – годовщина
чего-то ужасного». Под этим заголовком они находят готовые формулировки…
Я представляю изоляцию в нескольких картинках: столкновение синих и серых
точек; экспоненциальный рост графиков; быстрое расширение географии.
Графики удвоения смертности каждые два дня, каждые три, или пять,
или десять дней – что означают эти абстракции в данном случае?
Пока тревога растет вместе с графиком новых случаев, расхождение
во взглядах «красных» и «синих» штатов остается на уровне 40 %.
Вы – недочеловек в маске и шляпе или знак грядущего социального порядка?
Процесс обучения тому, что считать человеком, – это не выдумка.
Они свободно парят над тротуаром, поодиночке, вдвоем или
втроем, на высоте полдюйма. Сквозь деревья сочится свет.
Этот час, то, чем он является, повторяя такой же вчерашний и
завтрашний час; время адаптируется к повсеместному дефициту ожиданий.
Наша работа продолжается в тишине транспортного узла, где-то там,
в лице доставляющих и возвращающих посылки наемных работников.
Ты хотел написать стихотворение, которое приобрело бы мировое значение,
распространилось бы повсеместно и вытекало бы из себя самого.
«Там, снаружи» ничего нет; всё по-прежнему «здесь»; течение времени
требует нового устройства всего; вещи окоченели в своей неизменности.
«Прозаическая форма состоит в точности ее предмета – как лучше
раскрыть многообразие фаз нашего материала. Поэтическая форма – …»
Все еще снится серия X, остаток дневных событий, превращенный
в записанный сон наяву, который не дает мне от него очнуться.
За двухдюймовым витражным стеклом эти важные лица утрачивают
социальность, напоследок махнув рукой в знак солидарности.
Психоаналитик и переводчик умер в Париже, жена философа
умерла в Париже, мать своего сына-поэта умерла в Париже.
Грамматическая парадигма состояний бытия, все времена некоего
глагола сводятся к единой точке в определении этого события…
Это произошло, произойдет, происходит,
произошло бы, происходило, будет происходить…
«Поэт объективного опыта наслаждается примесями, без вины
или расчета допуская их в запись твоего существования».
Тревога – это смещение вовне, в сторону не-события; тревога – это
воплощенное состояние вне измерений, связанное с конкретным объектом.
Теперь тебе наконец-то достался опыт, приобретенный, как мы
думали, в суматохе событий, хотя у них и не было доступа к этому.
Тебе наконец-то достался опыт, который, как мы в суматохе подумали,
тебе был доступен сначала, хотя их ни к чему и не думали подпускать.
Вода закипает мгновенно, в тот момент, когда она решает закипеть, никто
не наблюдает за ней, ничто не может помешать ей продолжать кипеть.
Мой сон имеет последствия, поскольку прорывает завесу объективности и
открывается безымянности, возникшей благодаря другим сопричастным.
Это помесь Сан-Франциско с Эдинбургом – гавань и туристический
район, где ты прогуливаешься среди прочих, и, когда отлив, видно море.
Что насчет мертвенности, с которой люди вцепились в жизнь как в схему
зоны ожидания или возможность транслировать видео отдельными эпизодами?
Это китчевая смесь байопика об историческом лице с низкопробной
детективной комедией, лишь добавляющей убедительности нашим фантазмам.
После 3‐й серии я говорю: «Спокойной ночи, Лу Саломе». Она говорит: «Так
ты думаешь, я – Лу Саломе?» «Конечно, – говорю я, – ты загадочна».
Каждый из графиков, используемых потоковыми медиа,
разоблачает, срывает маски, – они идут целыми сериями.
На фоне мертвых скоплений вещи заявляют о себе и, погружаясь
в оцепенение, исчезают, – должно быть, в этом смысл «Орфея».
Что же я потерял среди этих коробок – помеченных, заполненных моим
содержимым, в дальнем конце склада с невзрачными предметами на полках.
В другой секции хранится собрание критической теории, в том числе
Адорно и Беньямин, а также несколько литературных журналов помоднее.
Накатывает отчаяние, и новые условия работы в чрезвычайных условиях,
возможно, никогда не позволят вернуть то, что нам принадлежало.
Под налетом цивилизации проступают животные в миметических костюмах,
ублажающие себя извращениями и страстями гнусного свойства.
Даже если нас отделяет дистанция… Это возможность писать,
излагать мысли на бумаге, выстраивать идеи во благо…
Мелкий чиновник, сместивший меня с должности, которая мне нравилась,
по приказу сверху, раз уж все нарративы должны регулироваться.
По неразумию ты отождествляешь себя с источниками анестезии,
что защищают нас, скрывая опасные последствия, что их окружают.
Мы лишены не только способности прогнозировать, моделировать
хронологические ряды, нам не под силу даже элементарный контент-анализ.
Вот показатели: они искажены и нерепрезентативны; ни контрольных групп,
ни размеров выборки; ошибочных результатов тестирования предостаточно.
Из-за нехватки данных коэффициент неведения со временем растет;
характеристика события расходится с нашими ожиданиями.
Так что их горизонты сливаются, как и ожидалось, с Лиссабонским
землетрясением, испанским гриппом, лесными пожарами в Австралии.
«Мое одиночество началось около 1937 года. Друзья уехали, и письма
к ним не доходили. Мои вещи больше не выставлялись и не публиковались.
Каждый был под подозрением. Мы прекратили всякое общение. Язык
был забыт; искусство зачахло. Малейшее вдохновение вызывало тревогу».
Пейзаж остается прежним; над недавним дождем поднимается солнце
равноденствия; домá соседствуют на расстоянии; доносятся голоса.
Чего же нам ожидать? Остается лишь развивать формальную логику вопроса,
которым они пользуются для оправдания природы нашего существования.
Открытый вопрос, вот форма социальности в его Великой Изоляции, где каждый
должен найти свое место в последовательности с неизвестным финалом.
Открытая форма вопроса дает лишь остатки вещественных доказательств,
а также новостей о далеких погромах в публичных зданиях.
Ты окно многолюдной комнаты, далекий наблюдательный пункт на
маленьком экране, никем не подтверждаемое записывающее устройство.
Примирить «там, снаружи» и «здесь, внутри» можно лишь усомнившись
в социальных иерархиях и границах системы собственности.
Страх внес в комнату вещь, покрытую мельчайшими блестками;
твоя задача – любыми средствами очистить ее от них.
Вещи посажены на изоляцию в пустом ореоле, пока солнце встает
в нейтральных тонах, как и вчера, и в любой из будущих дней.
Страх породил пустую неподвижную вещь, от которой невозможно
избавиться; лишенную цвета, запаха, вкуса, не отражающую свет.
Кто-то воображает бурные и продолжительные поцелуи, возмещающие
длительную разлуку, которую ей пришлось претерпеть.
Окончательная модель
Могли бы мы освободить от деревьев дорогу?
Убрать дома, вулканы, империи? Естественная панорама
распалась, и тени от нее содержат
пошлятину. Bce подозрительно. Даже
облака в небесах – сами себе облака. Закрывание дверей –
добровольная смерть. Одноцветность.
Докажи мне, что ты наконец-то взорвешь
этих героев. Отвлекая внимание,
стены себя покрывают портретами. Это не люди. Допустим,
изучение закончилось. Осталось полагаться
на память, самость нужна теперь,
становись-ка личностью. И начни автобиографию.
CODA
1 Люди спешат в свои дома
2 Черные облака накатываются с моря
3 Крепко хлопают окна
4 Думаю, не стоило этого делать
5 Все деревья белые
6 Старая земля живет
7 Просыпаясь в воде
8 Все озарено светом
9 Кинотеатр не пустует
10 Люди кричат когда их бьют кнутом
11 Солнце улыбается когда обжигает
12 Планета движется охотно вперед
13 Слепые проезжая в автомобиле
14 Смотрят на тебя без гнева
15 Без надежды на возвращение
16 Она бежит через поле
17 Мяч катится с холма
18 Ожидая падения камня
19 Некто разбил себе череп
20 Ha множество черепков
21 Город мечтаний
22 Меняет направление
23 Человек бежит в поток
24 Te же лица
25 Однажды город рухнет
26 Нарисуй картину этого дня
27 Итак я то же что вы
28 Люди говорят друг с другом
29 Пытаемся пережить периоды жары
30 Глухого ящика