Каждодневница: воздушная пьеса
для Стива Бенсона
Сцена 1
– Не испанский костюм, шитый для фламенко,
однако и не причудливый убор Голландского Ваньки:
останутся без внимания. Он обернулся, и рука
офицера в черном так и осталась в воздухе,
как зубатка плывет в аквариуме. «Есть ли у
Вас помада или румяна?»
– Личность сплав выводов. Малколм Стронгхолд.
– Из Грэма Грина.
– На этой странице ведет к злодею доктору;
читает книгу. Песни порхают меж пальм, однако
вязнут несколько по жаре. Люди находят на
зверей. Годы спустя мы восстанем в Век Напряжения.
Первый знак жизни в гавани, утром:
моторный ялик. Нервически, каждодневно трясти
кулаками – вот как доктор дает знак о своей
мести пределам времени.
– На улице одетый по случаю лает на свою семью.
Доктор прохаживается в похвалах. «Потрясающе», –
говорит доктор, чье равновесие восстановлено
тем, о чем знает каждый, страшные вещи. «Живот –
ное раболепно и свирепое, но со временем милый
друг дома». Затем он сказал: «Наследие».
– Не мусоль увядающий образ.
– Я ли девчушка на выгоне, что снашивает нас –
ледники?
– Я стараюсь смотреть на свои вещи философски.
‹…›
– Я замечала, что будущее не впрямую идет от
желания, жажды играть на понимании между мной
и другим, – шальное приветствие или пустой звук,
а б с т р а к ц и я, но хватко и сжав: так
марлей льнет к неразделенной заре. И там-то,
вдали, можешь вглядеться, как твои ревностные
воспоминания снова являются в существе. Такая
игра терминами легко подошла бы одной культуре,
как и другой.
– Так же как и я.
– И я так же.
Теперь как мы закрыты в объятиях, я скажу тебе: часто я
удивляюсь, откуда мне чувство непрерываемости, короткое,
что делает меня скептической, как океан. Представь как по
бесконечному пляжу я шла бы и принужденно считала шаги.
Думаешь, это смешно? У меня шум в ушах и пр.? Я украла бы
боль для сочувствия, будто края этой ракушки блеск алый
и ноги стынут от совершенства морской зыби в точке где
глохнут моторами берега шла оттого что у меня н е т
любовника, солнце, сухая кожа, втреск губы, позу приняв если
ветер приносит фразу. Я убежала от сопряжения к сокращению,
т. е. к хилым истертым двигателям сознания. А теперь грязные
велики под звуки оркестра ведут по столовой горе.
Присутствуют: ракушки, пластиковые чашки, рыбьи скелеты, –
иначе, разум. В этом единообразии сиживала и ревновала
различению в предметах мужских и женских, пока те от сотво –
рения не отправятся в туман длительности, чей конец определен
исчерпанностью темы. Но на моем столе есть стакан воды,
и есть лист бумаги, авторучка, океан и отпечатки моих
друзей. О жуткая нескончаемость начинания! Ниткой
пройдя предмет моего всезнающего замешательства, раскисшая
в чувстве. Дети, я не буду беречь ваши сбитые туфельки!
– Ты сознаешь, что у тебя на уме, много лучше,
чем что вокруг. И ты отдаешь себе больше отчет
в том, ч т о другие люди в их отношении к те –
бе, чем что они на своем месте.
– Да? Итак… так?
– И так… в политике.
– В твоем отсутствии здесь только репетиция.
– Я из другого мира. Видишь, у меня обручальное
кольцо?
– Я пройду по-собачьи в своем мире, где все
имеет место быть. Когда Мод спросила,
отчего я не на работе, я сказала: поговорим о
работе. Я жаждала, даже очень, почти что втя –
нулась….
– Чудная жизнь. Откуда я это знаю?
– Интуиция. Я смотрела за мужчиной, он глядел на
чужого ребенка, и я знала, что его жена на сносях.
Я люблю, если мне говорят: «Ты психологична».
Я люблю правду, хотя в сущности они неправы.
Краба не вытянешь из скорлупы. Но я могла бы
тебя сымитировать. Это полезно. Ты вытянешь из
меня все без того, чтобы кем-то быть самому.
В конце строки лачуга: в ней скрываются родичи.
– В моей книге родные берут тебя с собой на
пикник.
– Это роман, а я не тот персонаж, что читает
романы. Меня любила и в то же время презирала
Джейн Остин, это было на пикнике.
– Хотел бы и я увлекаться историей. Я читал из
нее кое-что по обязанности, но она не скажет
нечто такое, что разозлило бы, а может, и уто –
мило меня. Раздоры первосвященников и королей,
войны и эпидемии – и так на каждой странице;
мужчины все никуда не годятся, а женщин почти
ни одной – скучно, но все же мне странно, что все
так уныло: по большей части это должно быть
вымыслом. В речах, которые произносят герои,
в их мыслях и намерениях – главным должен быть
вымысел, и вымысел, что восхищает меня в других
книгах.
– Альфонс Донасьен Франсуа, иначе, Маркиз
де Сад.
Сцена 2
ЗАВСЕГДАТЕЛЬ: Завсегдатель мажет краюшку маслом, пока
Каждодневница прячется позади, прикинувшись его
голосом.
КАЖДОДНЕВНИЦА: Я притворилась встать на улице регулиров –
щицей, не то чтобы мне хотелось, просто так, как я
была паяц и друзья глазели за мной. Прошел час пик,
улица опустела, я стою посредине, штаны спущены.
Когда я пыталась подтянуть штаны, шею сдавила петля.
Я опять пыталась пригнуться до коленок за штанами,
и пока я распрямилась, петля спустилась с неба, прямо
над головой. Петля упала на шею, пока я успела подтя –
нуть штаны до колен. Вот так, полусогнутая, я смотрю
вверх и вижу конец петли, обвивший ветку высоченного
вяза. С петлей не схитришь. Я бы тихо подтянула штаны
к бедрам, пока стала задыхаться. Конечно же, это
захватывает. Мы играли, пока падучие звезды не замрут
у своего изголовья. Наконец я устала и выхожу из
своих штанов. Переходя дорогу, я вхожу в жилой
район, Беверли Хилз. Дорожка до любого дома сама
нескончаемость, скрытая в малое мастерство, когда
главное правило философии есть смешать себя и другого
крушением в пути к выдающимся достижениям.
Тысяча темных мыслей приходят уму, пока я перехожу
один из путей, выбранный наугад. Я скребу по заду,
который остыл, что горит. Вооруженный лозунгом «Ни
ошибка действительна, ни доброе не постоянно», что
вторит маршем из раскрытого окна, я подхожу ко
входной двери вытянувшегося жилища и стучу в дверное
кольцо. После я успеваю заметить, что оно лепное
в виде двуглавого зверя. И обшито бархоткой, так
что скрыто, какая выделка зверя. Я тянусь к кольцу
и слышу шаги изнутри. Я не уверена, видно ли что я
полуголая в глазок над кольцом. Я стою на пятках.
Как и у всех, у меня были предчувствия, и были
несчастья, однако те двое избегали друг друга, и
оттого за предчувствием ничего не следует
счастье приходит незваным.
Сцена 3
ВОПРОС: Где я?
ОТВЕТ: Сцена четвертая. В задней комнате пшеничное поле
колышется в аквариуме.
ВОПРОС: Как ты попала туда?
ОТВЕТ: Гостиной.
ВОПРОС: Ну и потом что?
ОТВЕТ: Он предал самого себя: зашел и взял в долг у
оперного злодея.
– Мне будет не хватать его.
Это ты так думаешь.
Смотри на море, вон череда рассеянных гор.
Нам нужен ландшафт.
Сцена 5
К ЛАНДШАФТУ: Я должен тебе довериться.
ЛАНДШАФТ: Не доверяйся мне.
К ЛАНДШАФТУ: У меня море проблем.
ВОПРОС: Но почему я?
ОТВЕТ: Мне не с кем говорить.
ЛАНДШАФТ: Я не говорил ни с живой душой.
ВОПРОС: Но за кого ты меня принимаешь?
ЛАНДШАФТ: Не знаю в точности. В любую минуту могу
расползтись на кусочки.
– Милый пейзаж.
– Да, а теперь нам нужна машина.
– Я совершенно не разбираюсь в технике.
– Ты всегда думаешь вслух?
– Я никогда не видел кондиционера, разве
что в кино.
– Ты и вправду неуч в достижениях человека.
‹…›
Сцена 4
Единство
Сцена 6
Актер рассказывает лучше чем скажем говорит о мире или книге.
Актер расскажет миру
Причуднейшие из рассказов безгласны: статуи доводят сцену, но
Что делать
тот, кто читает книгу тратит мамочкины деньги в будущее. Но и
И пробует его
мир обычен. Обычный, так же и поступает, оттого и все обычные
В руках и гладит по ее перчаткам
схожи с актерами, что играют скрывающихся преступников. А эти
По кофте и сходятся
связывают врожденную обыкновенность вещи с изготовителем, или
И мир оставлен вспять для подтверждения
с имущими классами. Люди, что действуют обыкновенно живут так
Когда она приходит
вещи. Вещи расскажут себя и еще говорят о людях, тех, которых
Оттого что птицы
не знаешь. Стул скажет о том, кто вышел, – или о стилях мебели
Гораздо больше мира
здесь. Стулья и вещи как книги – оттого и рассказ безгласный.
Итак у человека будут дети
Но еще: он говорит мне это нравится, я люблю тебя. И немногое
И их дома
что можно произнести на словах, обменяться, как и все истории
Вверху над птицами
о каждом из тракторов. Тот, кто любит тебя – это обычно. Но и
И небом.
Но или личность действует как будто она личность приятная, потому что притворяется кем-то другим. Если бы не менялась по-другому, она не была бы приятной. Это то, что в обыкновении у актеров, и как они обращают людей в вещи. Ты можешь быть личностью рассказчика, не притворившись застылым. Тебе не надо знать, кому ты говоришь, кто ты и кто ты за персонаж, прежде чем скажешь. Может, тебе нравилось бы знать, кому ты говоришь, может, нет. Запомни, долгое время ты жил сам с собой, и у тебя поразительное чувство густонаселенности мира. Вот лучшее, что кто-то мог сделать касательно населенности. Расскажешь что-то, так ждешь вдохновения или полагаешься на заглавие. На другом пути сорняки. Такова однообразность травы. Наконец, ты увидишь пустыню в цвету. Потом ты противишься гостиничному номеру и предсуществующей дружбе. Но многое сделано, чтобы оставить так…
Сцена 7
– Звезды.
– Блещут.
– Кто-то уже здесь. (Начинает песню)
– Не отвечай на дверь, ладно?
(Заканчивает петь. Поднимается подойти к дверям.
Возвращается как Джун)
ДЖУН: Мне кажется, я слышал, как кто-то поет. Ой, какая
милая вилочка. Давай я прочту тебе письмо моему папке.
Милый Папа,
Сядь покрепче. Этому ты не поверишь. Я решил не
жениться, все-таки так. Знаю, как это тебе в радость.
Я знаю, ты видел, что за большую ошибку я делал. Но
это был – импульс. Слава Богу, он был недолгим. Я бы
не смог вынести твоих упреков ради любви или денег.
Страшно целую,
Джун
– Я думала ты сказал он был потрясен.
ДЖУН: Вот так становишься убедителен. Скажи им что они слушать
не хотят и так, будто это станет у них во главе дня. И слушай до конца. Да, и вот еще. Стань я кормильцем и умер бы в юности, твое сердце осталось бы разбитым. Вижу, ты тут нашла в точку. Кто бы утешил тебя в старости? Будем же молоды и беречь долги наши.
С любовью и преданностью, Каллиопа.
– Видишь ли, подлей мне кофе. Вопрос в том,
что все валится на части. Частичка там, частичка
здесь есть. Все суеверие. Я дарвинистка.
То дэнди ли там, то дандинетка кажет: «Голос
падет скрозь тебя». А почему бы не «пища жизни»?
Такой у них уровень вероятности. Скоро до дока
пройдешь и найдешь себе имя взаправду;
тогда же и на куски падешь. Совет тебе, про
отца забудь. Он-то знает, кто он такой.
Минутку: дверь, сейчас польется. О Филлида,
здорово ли? Филлида, знакомьтесь с Джун: Джун,
Филлида.
(Представления за сценой. Возвращается как Филлис)
ДЖУН: С Новым годом, Филлида.
ФИЛЛИС: Взаимно, я полагаю. Ты тоже тащишься вроде меня?
Я была у Вэт-рамщика, за покупками для своих посине –
лых абстракций. Ты знаешь цену оконным рамам?
ДЖУН: Посмотри в окно, вот лучшая картина, что есть для
тебя. Действительно, и бесплатно.
ФИЛЛИС: За вычетом съемных.
ДЖУН: Надо же и уплатить за что, как-никак.
ФИЛЛИС: Есть нечто и от Бога.
ДЖУН: Что?
ФИЛЛИС: О, да мы все время в этой игре. Назови себе сорт.
Природа, абстракция, мусор.
ДЖУН: Природа. И горы.
ФИЛЛИС: А теперь расширяй себе. Пробуем мусор. Это мое
рисовое поле, а ты чужак.
ДЖУН: Но у меня же нет денег.
ФИЛЛИС: Верно. Нету их совсем.
ДЖУН: Почему?
ФИЛЛИС: По причине слонов.
ДЖУН: Я теряюсь.
ФИЛЛИС: Просто возьми и подойди к ним.
– Я никогда не была молода. Но многие люди
из книжек рождались моего возраста. А этому
сколько лет? Послушай меня, нет ничего лучше
доброго рассказа. Кто тебе это сказал? Хочешь
выслушать речь? «С легкостью сделано». Давай
пройдем в комнату 1, 2, 3, 4. Что-то долго
идти. Будешь дома прежде, чем узнаешь. Ни скач –
ков дополнить, ни в автобусе протолкаться. Ино –
гда я слышу свои ответы, но в основном все
тычки. С тех пор, как меня нашли, я хотела
быть дрянь! Что за сила? Я уверена, ты рад,
когда бы подарила тебе новенький гардероб.
Ибо все тропы ведут к украшательству. Но теперь
я буду растрачивать очевидное. Что же я оста –
вила? Продолжателей? Эхо-то слышно? А мне нет.
Парень подзовет и скажет: «Давай о деле». А я:
«Порядок; ты говори, я записываю». В основном
я получаю информацию. Она здесь. А мне никогда
не требовалось ничего выдумывать.
Королева и пианино (ее ночь)
Вы, глядящие искоса, поселитесь в образе. Что случилось с залом собраний? Там мои мечты. Они развлекают пристрастно, придают форму искусства утрате. Далее, произносится: «слово пианино». На лужайке сообщение три, оплаченное нехваткой. Специально для тех, кто знаком с клавишами. Время от времени играйте склочно. Лучше всего разом на трех, все три в одно нажатие опустошат мелодию, когда-то выпущенную в эфир. Виртуозность внушает дальнему пульсу притянуться к тому, «что вы видите».
Императорское создание покинуло коттедж. Периферия – это нота, которую не вернуть. Придерживая мультяшную мантию, она бьет по клавишам: никогда-не-вернуть. Бьет по клавишам жестом машинистки. Соседние участки воспроизводят и воспроизводят друг друга, пока задетые струны не выходят на выпас в городские сельхозугодья. И Руки ударяют по черным клавишам, откатываясь к пруду. Партия наемных работников. Одно пианино два два утонули в трех. Инструменты ее желания. Смотрите с завистью или паникой, предъявляя обвинения, прицельные перекрестия или огонь, пока королева, а не метафора, восседает на листьях – сцена, которую никогда не заполнить. Белые зубы любят ласку и могильный мотив. Наряды выпадают из фазы. Замостить рай. Кто-нибудь приедет на нудистское шоу?
Это на физическом уровне, это не декорации и не нервный срыв. Вы и ты забываете, где находитесь. Дождь полощет тротуары. Радиосвязь отключена. Теплый воздух усиливает значение двух, два, утонувшие в трех, три, сбитые в кучу. Мужчины теряют форму. Королева поражает храмовым громом на равных. Угадайте, что они пародируют: клавиши, уносящие за собой тепло, застревая в нем, минуя долгие дни, новую погоду, охотника под прикрытием грандиозного замысла? Ее ясная ночь уготована всем. Кто знаком с этими клавишами? В неподвижном воздухе трепещет пульс, термометры изрыгают ошметки времени, отвергнутые королевой. Она смягчается к нам или здесь никого. Никто из нас не может участвовать в сцене.
Это передают по радио. Снаружи на тротуаре жулик волочит перегородки вдоль сетки, спаленной лучами. Или же. Тембр слегка сникает в слабых местах. «Разве вам не велели звонить. Мы же копы. Целоваться без полиции нашими языками и пальцами». Или же. Репортаж. Или же. Показательно. Если бы мы умели играть. Как королева, отчужденная от порядка, невидимая в бешеном звуке, который она измельчает. Двоичность. Цитата: мои распоряжения – ослепленные низкие тона. При намеке на образ она жмет на пробел, приклеенный к кружевам и цветочным узорам. Через искажения прокладываются пути.
Век направляется на восток, двор – ставит хэштег на запад. Нотация сущностям: вдохните жизнь обратно в просторные порты. Отвлеченная отвлеченная непомерностью, королева понижает тон, излучающий доверие. Видимые и невидимые, мы и ты. Заслоните экран рукой и по бокам. Прямая трансляция поэзии из храма серьезности.
А теперь подождите! Подождите, вдали от возможного будущего крутых скутеров и холодных трибун. Последствия неопределенных климатических изменений ждут. Фантазии, о которых вы условились, ждут. Что вероятно при жестких ограничениях? Одно пианино два, два пианино, одно одно одно три, два, одно, удары и поглаживания, легкое прикосновение, как к мочке уха в момент любовной ласки. Тональность приближает пульс от невидимого резонатора в пальце, поднесенном к уху. В аэропорту тоже затишье. Ожидание, пока самолеты бездействуют, а облака, расслаивающиеся над кронштейнами, испаряются от ненадобности. Шарманщик – не единственный, кому пришлось сбавить пару оборотов или три, два или. Простые цифры, легкость отступлений. «Что же дальше?».
Конец фронтализму в расположении каждого пианино. Гудение присутствует в этой коде, будет меняться и в ней не будет… завершите образ, сломанные ноги минус символ. На этих прочных детских площадках заниматься математикой. …сторонние волны пересекают параболы, выстегивая фигуру новой формы, которую еще только предстоит назвать, сколько к ней ни возвращайся. Не могу назвать. Назван назван назван назван. Можно ли опустить конечности в горячую воду без предварительной пробы? Элизия. Королева вдыхает воздух, фермата, доверчивое продолжение жеста. Это не диссонанс. Она делает паузу. Оборачивается со взглядом «кто это сказал?». Заражение – это полностью открытый глаз или…
…шумная зона побуждает к проигрыванию клише. Ко времени ли это? Можно ли выбрать подходящее время? Вопрос другой вопрос один авторитарный и один авторитарный. Но не забывайте, где мы находимся. Радиоактивность. Зашкаливающая ликвидация фортепьянной недвижимости. Нет, не там, в Прочти-меня-Вилле, выстави меня на продажу! Выходи за меня замуж, хотя мы не пара хотя тебе и не нужно сразу же отвечать. Уважение приходит позже, в гармонии одной частной политики с другой и другой и еще другим вопросом: есть ли у тебя шляпа? У тебя есть юбка? У тебя есть костюм? У тебя есть часы? Четвертый вопрос – вопрос королевы, сыгранный черными клавишами на фоне отвесных скал, обсаженных деревьями. Она играет бесконечность на их лицах, вспоминая «структурно необходимую трансцендентальную иллюзию».
Ясная ночь признается: кажется, я увлеклась с шутовством. Тихо оседает в деревне, где я знаю всего несколько человек. Не все думают об одном и том же. У кого-то на уме родина. Дерзкая греза соскользнула с клавиш. Никакого сервиса здесь тоже давно нет. Что касается равновесия, добродетели и уравновешивающих действий, рабочих нагрузок, если они отдыхают, значит ли это, что я ночь? Или – что они мертвы и ничего больше? В каких образах под звездным сводом воплощены уравновешенные поступки? Я немного настороженно отношусь к тому, что дневной свет думает о моих вопросах. Извиваясь, деревья устремляются в древние вихри. Пианино и виджеты разделяют пастбище. Сказка начинается с картины, находящейся под угрозой.
Клетка смысла
клетка смысла, напоминающая их
A может быть аббревиатурой чего-то внутри себя, внутри A. Что-то внутри A может вибрировать. Оно способно проникнуть в частоту или прикосновение A. Вещь внутри A может быть четной или нечетной. Как далеко может зайти вещь или забраться внутрь А, прежде чем она начнет испытывать определенный дискомфорт, похожий на дискомфорт от попадания в чью-то голову?
Человек обнаружил нечто в момент слабости, и теперь известно: это то, что происходит в его голове. Это стало проблемой, хотя и не стоит того, чтобы повторять. После разоблачения оно выросло непропорционально тому языку, что пустил его споры в чьей-то еще голове, и теперь оно там растет как грибы.
Ибо она
Затылок, покоившийся на подушке, не был хмельным. Мы не слышали слов друг друга. Такая бесстыдная лужа в ванной. Нас разделяли годы. Глядя в лицо Максин, я уставилась на незнакомку, которая вышла из кромешного леса насквозь мокрая. Я вышла из случайной постели, ярко-красное буйство раззадорило шумных собак. Все-таки я платила за жилье и обеспечивала ее. Она извинялась за это. Договор, не требующий проверки. Снаружи, на стоячей воде, был начертан эпиграф. Он больше меня, возможно, хотя и моложе. Я сумела добраться до дома, вся липкая, как амфибия, от пота. Солнечный свет из окна заигрывал с ее золотыми кудрями – удар кулаком в глаз. Справа налево и слева направо, пока борта ее тела не превратились в контуры. Ошарашенный, он спрятался в комнате, напевая про себя обрывки песен о чем-то, что было ему неизвестно. Или мне нужно сказать что-то злобное? Какая-то пасторальная гравюра, приторная, но нежная, если поставить на паузу. Я ринулась к ней, поддержала. Меня трясет, уничтожь его. Я погрязла в путаных воспоминаниях, которые никак не удавалось восстановить. Где он находит друзей? Максин ответила мне: «Но это опять была только ты». Несмотря на машины, дым, многоязычие, радио и бытовую технику, ровное широкое гудение рельсов, тревогу, с которой взгляд движется, чтобы найти телефон, и все произвольные цвета, я все та же. Опустите стекло, повернитесь лицом к пристани. Возможно, я стояла на простом школьном дворе.