Однако уже в 1880 г. аресты приводят «Народную волю» на грань распада. Особенно сильный удар был нанесен арестом А. Михайлова, ведавшего организационной работой. Среди членов «Народной воли» появились провокаторы, аресты стали систематическими. В этих условиях удавшееся покушение на Александра II 1 марта 1881 г., организаторами которого были С. Перовская и (арестованный к этому времени) А. Желябов, было скорее проявлением инерции, чем показателем силы организации. К несчастью, оно было произведено именно тогда, когда либеральные преобразования могли вновь двинуться вперед. Фактически в итоге убийства царя планировавшиеся реформы были приостановлены. Письмо Исполнительного комитета «Народной воли» наследнику престола Александру III с требованиями политической амнистии и созыва Учредительного собрания осталось без ответа. Точнее, ответом на него было усиление репрессий. Конспирация не защищала от провокаторов. Целая плеяда доносчиков — И. Окладский, В. Меркулов, С. Дегаев — помогла разгромить «Народную волю», а затем и организации, пытавшиеся занять ее место. Наиболее активные из террористов были казнены, другие приговорены к длительным срокам каторги и тюрьмы.
Необходимо отметить, что терроризм русских революционеров не вызвал активного протеста у европейских демократов и либералов. Напротив, террорист С. М. Степняк-Кравчинский, талантливый публицист, был с интересом принят как эмигрант в Европе. Он жил в Швейцарии, Италии и Англии, являлся одним из организаторов журнала «Свободная Россия», издававшегося в Лондоне на английском языке. Его лекции в Англии и Америке, популярность его книг «Подпольная Россия», «Россия под властью царей», «Русское крестьянство», и др. способствовала созданию в Лондоне в 1890 г. «Общества друзей русской свободы». В 1891 г. им был организован «Фонд Вольной русской прессы», продолживший дело Герцена, т. е. издававший и пересылавший в Россию революционную литературу.
«Черный передел» также перенес центр тяжести своей работы в город. Большое влияние на Г. В. Плеханова оказала при этом не только перспектива использования рабочих как агитаторов в деревне, но и сама эта растущая на глазах социальная сила, непосредственно связанная с процессом модернизации. При этом произошла переформулировка целей и идеалов народничества. Путь России в будущее стал видеться Плеханову и его соратникам не в использовании недоразвитости страны, не в своеобразии общинного устройства ее деревни. Грядущая социальная революция стала представляться как проявление общих черт развития Запада и России, как закономерное следствие социально-экономического подъема страны. Растущие темпы прогресса экономики во второй половине XIX в. давали для этого вполне убедительные основания.
В результате этой эволюции в 1883 г. была создана в эмиграции, в Швейцарии, группа «Освобождение труда» — первая марксистская организация в России. Главной работой группы были перевод, публикация и пропаганда трудов К. Маркса и Ф. Энгельса («Манифест Коммунистической партии», «Наемный труд и капитал», «Развитие научного социализма» и др.). В течение нескольких лет были опубликованы и распространены в России десятки ранее не переводившихся книг.
Российские марксисты резко размежевались с народниками по ряду принципиальных вопросов, прежде всего по вопросу о движущих силах русской революции и роли политической борьбы. Г. В. Плеханов впервые обосновал идею о неизбежности прохождения Россией капиталистической стадии развития, доказывал, что социальное разложение общины и пролетаризация значительной части населения — реальный факт. Правда, он преувеличивал воздействие социально-экономических отношений на жизнь деревни и считал, что модернизация выводит на второй план противоречия между помещиками и крестьянами.
Вслед за зарубежной марксистской организацией появился целый ряд социал-демократических групп в России, в частности в 1884 г. возникла «Партия русских социал-демократов» Д. Благоева, в которую вошли петербургские студенты В. Харитонов, В. Благославов, Н. Андреев, А. Герасимов и др., наладившие связи с рабочими и развернувшие среди них марксистскую пропаганду, начавшие выпускать газету «Рабочий». В 1885 г. появилась петербургская организация П. В. Точисского, она приняла название «Товарищество санкт-петербургских мастеровых» и состояла преимущественно из рабочих и студентов. В нее вошли рабочие Н. Васильев, Е. Юшманов, В. Шелгунов, В. Буянов и др. В 1887–1888 гг. в Казани была создана студенческая марксистская группа Н. Е. Федосеева. Однако все эти организации существовали в течение одного-двух лет, после чего раскрывались и уничтожались полицией. Прямой связи между ними и усилившимся в связи с экономическим кризисом начала 80-х годов рабочим движением не было.
Между тем забастовочная борьба рабочих постепенно набирала силу. Крупнейшим событием 80-х годов в этом плане стала стачка на Никольской мануфактуре С. Морозова в Орехове-Зуеве в 1885 г., во главе которой стоял П. А. Моисеенко, в прошлом член народнического «Северного союза русских рабочих», знакомый с Г. Плехановым. Начав с протестов против снижения заработной платы и высоких тарифов, рабочие закончили требованиями учреждения государственного контроля на предприятиях и принятия рабочего законодательства. Стачка сумела реально способствовать введению важнейших законов об отмене ночной работы женщин и подростков, об урегулировании вопроса о найме и увольнении рабочих, оплате труда и штрафах (запрет натуральных форм оплаты), о расширении прав фабричной инспекции. Однако забастовочная борьба продолжала считаться политическим преступлением.
Между революционерами и правительством развернулась борьба за влияние на рабочие массы — революционной пропаганде и агитации противопоставлялась попечительная политика по рабочему вопросу. Это было признанием силы и опасности движения пролетариата. Фоном этой борьбы являлся подъем стачечного движения в 1885–1889 гг., когда число забастовок достигло 221 при 223 тыс. участников.
В итоге инициативу захватили революционеры: вслед за некоторым спадом рабочего движения в первой половине 90-х годов с 1895 г. вновь начинается его подъем. При этом рабочее движение все более тесно переплетается с социал-демократическим. Этому имелось несколько причин. С одной стороны, в этот период (практически до 1905 г.) царское правительство считало социал-демократическое движение в России менее опасным, чем народническое, и меньше преследовало его. С другой стороны, в рамках «подпольной России» социал-демократы за первые 10 лет своей деятельности сумели завоевать достаточный авторитет, чтобы опереться на поддержку либеральной интеллигенции и приобрести широкий круг сочувствующих (с середины 90-х годов марксисты начинают публиковать журналы «Новое слово», «Начало» и др.). Это способствовало быстрому распространению их влияния, к 1894 г. социал-демократические кружки и группы имелись в 15 городах, к 1897 г. — в 50, в том числе на Севере (Архангельск) и в Сибири (Омск, Томск, Чита).
Наиболее активным центром, взявшим на себя помощь рабочим в организации стачек, был петербургский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» созданный в 1895 г. Во главе его стояли В. И. Ульянов-Ленин, Г. М. Кржижановский, В. В. Старков, Ю. О. Мартов, А. А. Ванеев. «Союз борьбы» был создан как агитационная организация, прямо ориентированная на взаимодействие с рабочими. Уже в первый год существования им были созданы десятки рабочих кружков. Практически на всех предприятиях Петербурга распространялись агитационные листки, освещавшие проблемы рабочих (зарплата, тяжелый труд, бесправие), а также сообщавшие о проведении стачек и выдвигавшихся требованиях. Всего были установлены связи с рабочими 70 предприятий, в том числе с 22 крупнейшими, с числом рабочих свыше тысячи. В результате весной 1896 г. «Союзом борьбы», уже ослабленным арестами, была проведена мощная 35-тысячная забастовка петербургских текстильщиков. Вторая стачка последовала в начале 1897 г.; в середине года было введено ограничение рабочего дня 11,5 часа.
Правда, сами рабочие вступали на путь борьбы лишь постольку, поскольку она преследовала экономические цели. Именно акцентируя внимание на этой стороне дела, петербургским социал-демократам удалось вызвать массовое движение и даже агитировать за всеобщую стачку. Как и крестьяне, рабочие в массе своей уповали на «доброго царя» и не поддерживали резких политических лозунгов. В этих условиях социал-демократам оставалось только надеяться, что движение рабочих удастся перевести с экономического уровня на политический. Для этого были определенные основания. Во-первых, стачки были запрещены, и поэтому каждая из них приобретала характер политического выступления. Перерастанию экономического движения в политическое невольно способствовало само царское правительство. Во-вторых, логика развития рабочего движения в России оказывалась иной, чем логика его развития в Европе. Там длительная экономическая борьба и профессиональная организация способствовали консервации экономических приоритетов стачечного движения. Профсоюзы, финансировавшие возникшие с их помощью социал-демократические партии, могли навязывать им свою волю и использовать их в своих интересах. В России у истоков забастовочной борьбы (а позднее и профсоюзов) стояла социал-демократия, являвшаяся инициатором и вдохновителем всего движения, а не его вторичным порождением. Она была гораздо более свободной в определении своих целей и задач, ее радикализм был в меньшей степени ограничен экономическими интересами рабочей массы.
В этих условиях многое зависело от того, какая линия в трактовке этих задач возобладает в рамках самих социал-демократических организаций. Возможность двоякой трактовки порождалась внутренне противоречивой природой марксизма, соперничеством в нем рационального, научного и якобинского бунтарского подходов к анализу ситуации. Научный подход требовал учета уровня развития и особенностей социально-экономического уклада страны, уровня сознательности рабочего класса, степени сопротивления власти. Якобинский подход опирался на руссоистскую метафору класса как социального организма, обладающего собственными интересами и потенциями, независимыми от конкретных нужд и способностей составляющих его индивидов. Сила рабочего класса как порождения модернизации, его способность к восприятию ид