На протяжении XIX в. существенно изменилась и плотность населения: во Франции она увеличилась с 56 до 74 человек на 1 кв. км, в Англии (вместе с Уэльсом) — с 80 до 239, в Германии — с 50 до 120, в Австрии — с 47 для всей империи до 95 для собственно Австрии и 64 для Венгрии, в Италии — с 64 до 121.
Рост населения обусловливался значительным превышением рождаемости над смертностью. Число рождений на каждую тысячу жителей также весьма различалось в европейских странах, и в течение столетия оно сильно менялось в одной и той же стране: в Англии оно уменьшилось с 32 (в 1840 г.) до 24 к концу века, в Германии — с 36 (в 1840 г.) поднялось до 39 (в 1880 г.), а затем понизилось до 27 (в 1913 г.), во Франции — с 32 (в 1820 г.) оно опустилось до 12 (в 1912 г.).
Миграция и в регионы, лежащие за пределами Старого Света, и в менее развитые районы собственных стран, как это было, к примеру, с миграцией сельского населения России в Сибирь, не решала до конца проблемы «избытка» населения, что не могло не сказаться на радикализации «низов», особенно в городах.
Роль крупных городов как политических, финансовых и культурных центров многократно возрастала, что в первую очередь относится к столицам. Города становятся также средоточием социальной напряженности. Недаром почти все революции конца XVIII–XIX в. были революциями городскими.
Городское сообщество, особенно столиц и крупных центров, как никогда, проявило себя в качестве генератора идей общенационального и всеевропейского плана. Это относится и к национальным движениям нового типа, стимулятором которых оказалась доктрина либерализма, в реализацию которой культурные и политические традиции вносили свои коррективы. В конечном счете эти национальные движения дали импульс процессам, реализовавшимся в объединении Италии и Германии, в реструктуризации Австрийской империи в двуединую монархию Австро-Венгрию.
В истории Европы первой половины XIX в. имелось немало эпизодов, когда городской либерализм подвергался натиску распадающегося традиционного общества. В Испании это вылилось в так называемые «карлистские» войны, своего рода вооруженный протест, консервативный бунт клерикалов-абсолютистов против любых форм модернизации.
Но в эти же годы либерализму был брошен вызов и со стороны радикальных городских «низов», вдохновляемых идеями социальной справедливости, что проявилось в распространении доктрин утопического социализма, анархизма, а начиная с 40-х годов и марксизма. Движения, участники которых вдохновлялись этими идеями, принимали самые различные организационные формы — от фаланстеров Роберта Оуэна, положивших впоследствии начало кооперативному движению, до тайных обществ типа итальянских карбонариев и анархистских сект.
Важнейшую роль в политике и управлении государством в этот период играло общественное мнение. История каждой страны знает немало примеров того, как благодаря его воздействию менялся правительственный курс, проходили политические акции, заключались или не заключались договоры, выносились или отменялись судебные приговоры.
Эти годы были отмечены феноменом появления дешевой и массовой прессы, что стало возможно благодаря широкому распространению грамотности в результате реформ в области начального образования, особенно в странах Западной Европы. Этот феномен предвосхитил ту роль, которую стали играть средства массовой информации в XX в. Отныне общественное мнение становится политической реалией, а пресса — основным фактором его формирования.
XIX век многие историки называют веком либерализма. И это справедливо, если рассматривать либерализм как продолжателя и «модификатора» идей Просвещения, как альтернативу сословно-абсолютистской модели государства и общества. Политический и экономический либерализм был и остается воплощением составных частей общей доктрины, хотя не везде отмечалась синхронная согласованность между экономическими, политическими и ментальными критериями.
В широком смысле политический либерализм подразумевает ограничение всевластия государства, конституционализм и парламентаризм, соблюдение индивидуальных прав, свободу слова, собраний, совести, свободу научногго исследования без препятствий со стороны светских и духовных властей, создание отвечающей духу времени судебной системы, предусматривающей гласность, состязательность в ходе судебного процесса, введение института присяжных. В Англии значительно раньше, чем в других странах континента, парламент стал играть роль институированного диалога власти и общества, барометра общественного мнения, а в XIX — начале XX в. эволюция представительной системы произошла в Европе повсеместно. И хотя специфика представительных учреждений во многом была обусловлена политической и культурной традицией той или иной страны, общим явился переход от сословного представительства к парламенту современного типа. От сглаженности механизма парламентаризма, от эффективности его функционирования зависела политическая стабильность в обществе.
Если политический либерализм рассматривать как меру зрелости буржуазного общества, то консолидация либеральной системы приходится на последнюю треть XIX в. Исключение составили Россия, некоторые страны Восточной Европы, владения Османской империи на Балканах, хотя и там были предприняты существенные шаги по пути модернизации государства и общества.
Либерализм инспирировал и трансформацию старейшего института Европы — монархии. Французская революция и наполеоновские войны поколебали традиционные монархические устои старой Европы. Революции, на которые было так щедро XIX столетие, сокрушили многие троны, и прежде всего тех монархов, которые не смогли или не захотели примирить монархическую идею с «веком свободы», противясь смене символа суверенитета, отказываясь видеть его источник в народе. Но многие европейские монархи сумели приспособиться к новым реалиям, а потому устояли перед «бурей и натиском» XIX в.
Конституционные монархии были порождением процесса модернизации европейского общества, развивавшегося под знаком парламентаризма.
Из всех институтов старого порядка наименьшие потери понесла церковь, проявив большую гибкость. Несмотря на частичную имущественную секуляризацию (например, в Испании — этом оплоте католицизма), повсеместное распространение светского образования, введение института гражданского брака во многих странах Западной Европы, церковь сохранила свои позиции духовного пастыря, ориентира в сложных житейских коллизиях, арбитра социальных конфликтов, особенно в деревне.
Исчезновение сословного общества, повлекшее за собой изменение всей социальной структуры Европы, утрата аристократией своей руководящей роли в администрации управления в центре и на периферии, формирование новых политических элит, создание широкого спектра собственников, ощущавших себя связанными с либеральным режимом, их претензии на усиление позиций в управлении государством, изменение в соотношении сельского и городского населения в пользу последнего, а также усиление радикализма низов, особенно в среде фабричного пролетариата, — все это меняло вектор конфликтов. Для той эпохи был характерен не столько конфликт между «старым» и «новым порядком», хотя в России и ряде стран Восточной Европы он еще не утратил своей остроты, сколько усиление напряженности внутри новых политических и социальных структур, а это потребовало создания качественно иных государственных и общественных механизмов, способных обеспечить политическую стабильность.
Наиболее зримым феноменом новой модели либерализма стали не только упадок и даже закат влияния партий, носивших название «либеральные», и новые тенденции в круге консервативных партий, эволюционировавших от охранителей «старого порядка» к альтернативе либерализма нового типа, но и появление на политической сцене третьей силы — социал-демократических и рабочих партий.
Утверждение демократической избирательной системы, важнейшая составляющая которой — всеобщие выборы, расширение полномочий местного управления, пришедшие на смену рыхлым парламентским группировкам политические партии, утверждение принципа формирования ответственного перед парламентом правительства, что было осуществлено раньше других стран в Англии, придали новое содержание самому институту парламентаризма, и XX веку оставалось лишь отшлифовать некоторые его грани, сконструированные в последнюю треть века XIX. В то же время именно в XIX столетии наметилась тенденция к усилению роли государства на качественно новом уровне — повсеместно возрастала роль бюрократии.
Буржуазия, окрепшая в результате индустриальной революции, нуждалась в сильной государственной власти, способной защитить ее собственность, проявляла заинтересованность в политике промышленного протекционизма. А это в конечном счете и предопределило закат фритреда, в чем преуспели в свое время Англия и Бельгия, хотя бы в области внешней торговли. В прочих же странах увлечение фритредом имело сугубо временный и переходный характер. Следует отметить особую роль государства в стимулировании промышленного развития в России, начиная с эпохи Александра II и особенно в царствование Александра III, которые отмечены тенденцией к поощрению экономических свершений, минуя по возможности политическую модернизацию.
Социальное законодательство последней трети XIX в., ограничение законом продолжительности рабочего дня и первые шаги по защите женского и детского труда означали нарушение фритреда, но это диктовалось необходимостью перевода стихийного протеста фабричного пролетариата в легальное русло в целях достижения стабильности в обществе. Этому же способствовала и легализация отраслевых и общенациональных профсоюзов — новая черта в западноевропейском сообществе конца XIX — начала XX в.
Англия и Франция, раньше других обретшие конституцию, парламент и политическую печать, стали образцом для всех либеральных государств и распространяли по всей Европе свои политические принципы. Борьба с правительством началась в Англии с неудачной кампании радикалов в пользу избирательной реформы (1816–1819), во Франции после 1816 г. — избирательной борьбой либералов, в Германии — университетскими волнениями. Затем она приняла форму военных революций во имя верховной власти народа в начале 20-х годов XIX в. в Испании, Португалии, в Неаполитанском и Сардинском королевствах.