Несмотря на то что после кризиса 1782 г. вроде бы не приходилось говорить о режиме личной власти Георга III, влияние этого далеко не блестяще одаренного монарха не только на состав, но и на текущую и долгосрочную политику кабинета и вообще на государственный механизм было исключительно велико. Его права справедливо вполне сопоставимы с полномочиями президентов Франции или США более позднего периода. Институт монархии составлял ядро британской политической системы, временная невозможность исполнения королем своих обязанностей привела к глубокому внутреннему кризису конца 1788 — начала 1789 г.
Государственная власть все также проявляла прямо-таки средневековую нетерпимость по отношению к католикам и диссентерам, всячески третируя их. Это положение отрицательно сказывалось на и без того не простых отношениях с Ирландией. Такова была обстановка в Англии к моменту начала революции во Франции.
Поначалу многие британцы встретили революцию отнюдь не враждебно, если не сказать благосклонно. Собрание Генеральных штатов, клятва в зале для игры в мяч, взятие Бастилии, провозглашение Национального собрания, позднее осенний марш на Версаль и т. д. — все это не вызвало неприятия по ту сторону Ла-Манша. Это не означает, однако, что британцам импонировали революционные принципы и лозунги.
Одни были рады видеть ослабление традиционного противника, надеясь, что внутренние неурядицы подорвут усиливавшиеся в последние годы позиции Франции на международной арене, другие рассматривали происходящее как возмездие французам за их помощь 13 американским колониям во время последней войны. Однозначно и искренне приветствовали революцию, пожалуй, лишь виги во главе с их бессменным вождем и вечным парламентским оппонентом Питта Ч. Д. Фоксом (1759–1806). Они видели во французских событиях конец тирании и неограниченных привилегий верхов и нищеты народных масс, ибо Франция зачастую представлялась как страна «папистов, черного хлеба и деревянных башмаков». По словам современника, самого Фокса обуревали сильнейшие чувства, он не мог дышать другим воздухом, помимо воздуха свободы.
Более сдержанные политики, включая Питта и его сподвижников, начинали с тревогой взирать на торжество идей свободы, равенства и братства, и особенно из-за попытки распространить их за пределами Франции. Они, впрочем, рассчитывали, что революция завершится установлением режима, сходного с тем, что утвердился в Англии после 1688 г. Далеко не случайным было и появление в конце 1790 г. знаменитого памфлета Э. Берка «Размышления о французской революции», являвшегося в первую очередь откликом на влияние событий во Франции на Англию и положившего начало консервативной трактовке Французской революции.
По мере радикализации хода событий во Франции господствующие позиции не без влияния Берка заняла точка зрения, что все разговоры о равенстве и братстве неуместны в Британии с ее идеальным государственным устройством и что лишь безответственные люди вроде Фокса и его немногочисленных сподвижников (виги в это время пребывали в парламенте в безнадежном меньшинстве, редко собирая при голосовании больше 100 голосов в свою пользу) могли аплодировать событиям во Франции. И все же в Англии множились революционные общества и ассоциации. Например, уже в ноябре 1789 г. «Лондонское революционное общество» (название, впрочем, не имело никакого отношения к Франции, общество было создано в связи со столетием «славной революции») приняло обращение к Национальному собранию, поздравлявшее его с победой справедливости и свободы над абсолютизмом. Тем не менее какой-либо «республиканизм» выражали лишь те, кого было принято считать политическими позерами и экстремистами. К последним стали относить и радикалов-вигов, которые под несомненным влиянием событий на континенте вновь подняли знамя борьбы за избирательную реформу. Так, в 1791 г. в Бирмингеме была создана «Ассоциация движения за реформу», годом позже — общество «Друзей народа» с аналогичными целями.
Все это воспринималось властями без восторга. Памфлет Берка постепенно стал манифестом противников каких-либо реформ, способных подорвать существующий порядок. Большинство парламентариев, члены кабинета во главе с Питтом и сам Георг III, сообразивший, что под угрозой находился престол не только Людовика XVI, но и его собственный, заняли позицию неприятия Французской революции. Внутренние волнения следовало подавить. Публикация возбуждающих статей и памфлетов, а также несанкционированные собрания были запрещены королевскими прокламациями и решениями правительства. Положение усугубилось объявленной Францией 1 февраля 1793 г. войной, которую Питт и король всеми силами старались избежать, первый — для продолжения своей политики реконструкции, последний — в силу присущего ему миролюбия.
В этих условиях даже Фокс, только что заявлявший, что Франция не делала ничего для того, чтобы спровоцировать войну, как истинный патриот, был вынужден умерить свой пыл. Тем не менее, власти перешли к открытым репрессиям против сторонников революции. Подавляющее большинство британцев было готово поддержать жесткие меры в отношении сторонников «цареубийц». Король изгнал Фокса из Тайного совета, а с середины 90-х годов вигская парламентская оппозиция практически прекратила существовать. Администрация Питта обрушилась на свободу выражения общественного мнения, что мотивировалось заботой о безопасности страны. К «якобинцам» и «открытым врагам» с подачи Георга III стали причислять и сторонников парламентской реформы. Реформаторские и революционные настроения перестали различать, сторонников «революционных» ассоциаций отождествляли со сторонниками насилия во Франции. Точку в этом вопросе поставил Питт, заявивший в середине 1793 г., что никакие реформы не могут быть проведены и, более того, нельзя даже выступать в их защиту, пока страна находится в состоянии войны.
Уже к середине 90-х годов повсеместно стали ощущаться отрицательные последствия войны, положение усугубили плохой урожай 1795 г. и вызванный им рост цен. В октябре этого года огромная толпа встретила парламентариев свистом, бранью и выкриками: «Хлеба!», «Мира!» и «Долой Питта!» В другом месте градом камней был засыпан экипаж Георга III, король чудом не пострадал. Не без влияния подобных эксцессов репрессивная политика властей усиливалась, дело дошло до приостановки Habeas Corpus Act и серии смертных приговоров в отношении «смутьянов».
Войны против Франции всех трех коалиций, в создании которых Великобритания принимала самое активное участие, ни в 1795–1797 гг., ни в 1798–1801 гг., ни в 1804–1805 гг. не увенчались достижением поставленных целей. Самому Питту не суждено было увидеть окончание войны. Несмотря на блестящую победу Горацио Нельсона при Трафальгаре в конце 1805 г., решающей битвой оказался Аустерлиц, после чего Питт заявил: «Сверните карту Европы, она не понадобится в течение 10 лет». Действительно, потребовалось около 10 лет для достижения окончательной победы.
Разгром Наполеона при Ватерлоо войсками англичан под командованием лорда Веллингтона и пруссаков в 1815 г. ознаменовал завершение войны с Францией и принес Англии, да и всей Европе долгожданный мир. С одной стороны, казалось бы, налицо были все основания для оптимизма. Британцы были одним из немногих европейских народов, не покорившихся Наполеону. За годы войны многократно усилилась военная мощь страны, налицо был явный прогресс в экономическом развитии, принесший процветание многим промышленникам, торговцам и лендлордам. Внутриполитическое устройство в целом выдержало серьезные испытания, хотя и пришлось пойти на явное сокращение свободы. Англия не столкнулась с глобальными внутренними потрясениями, французские события не перекинулись по другую сторону Ла-Манша. Однако все это была лишь одна сторона медали.
Германские земли. В Германии в конце XVIII в. не сложилось революционной ситуации, события там развивались совсем по другому пути, нежели в соседней Франции. Политика просвещенного абсолютизма, проводившаяся в ряде германских государств, способствовала некоторому сглаживанию социальных конфликтов. Если во Франции и других романских странах в мобилизации народа на политическую борьбу, в привлечении его к поддержке либеральных лозунгов важную роль играл антиклерикализм, то в Германии он не приобрел особого значения благодаря религиозной гетерогенности и политике веротерпимости, проводившейся в ряде государств. Преобладающее большинство населения германских земель той поры было политически индифферентно. Слабая и неразвитая немецкая буржуазия не могла выдвинуть политическую программу, способную активизировать народные массы. В просвещенных кругах до 1789 г. даже не возникало дискуссии о возможности создания конституционного государства на основе политической свободы (вне сословно-корпоративной системы).
Революционные события во Франции встретили сильный и неоднозначный отклик у германской общественности. До казни Людовика XVI многие представители немецкой интеллигенции высказывали воодушевление революцией и ее идеями. Среди них — Гегель и Шеллинг, Кант и Фихте, Гердер и Шиллер и многие другие. В отдельных районах произошли народные выступления. Но эти выступления имели локальный характер, революционных лозунгов восставшими не выдвигалось.
Правительства Пруссии и Австрии, обеспокоенные развитием революции и опасностью распространения ее идей в немецких землях, заключили союз против революционной Франции. Весной 1792 г. начались военные действия. В решающем сражении у Вальми 20 сентября 1792 г. союзные войска потерпели поражение. Две лучшие европейские армии не смогли противостоять революционному духу французов. Известны слова великого Гёте, что с поражения под Вальми началась новая эпоха всемирной истории. Французы перешли в наступление и в конце года заняли Рейнскую область.
Революционные события во Франции оказали наибольшее воздействие на маленькие германские государства на левобережье Рейна. Особенно сильным было революционное брожение в Майнце, Вормсе и Шпеере, где в результате французской оккупации образовались революционные правительства. Наиболее яркие события, связанные с деятельностью так называемых немецких якобинцев, произошли в Майнце. После того как французский маршал Кюстин в октябре 1792 г. занял Майнц, в городе образовалось якобинское «Общество друзей равенства и свободы» во главе с библиотекарем Майнцского университета Георгом Форстером. Общество насчитывало около 500 человек. Немецкие якобинцы стремились к демократической конституции, основанной на принципе народного суверенитета, однако они не имели представления о том, как осуществить свои идеи в Германии. Возглавив временную администрацию Майнца, Форстер стал добиваться его присоединения к Франции. В марте 1793 г. майнцский Конвент принял решен