устили корни среди сербов в Австрии, в Трансильвании, явившейся очагом румынского Возрождения, среди греческой диаспоры в колониях, раскиданных от Франции до России. Самый замечательный документ той эпохи — «Новое политическое правление» греческого просветителя и революционера К. Ригаса Фереоса (Велестинлиса), своего рода конституция задуманной им греческой республики, содержавшая призыв к братству балканских народов, к установлению равенства христиан и мусульман и план их борьбы за освобождение. Хотя Ригас и нашел сторонников, в первую очередь в диаспоре, его фигура остается одинокой. Ни на один из балканских языков его творение переведено не было.
Идеи революции воспринимались тогдашними «книжниками» выборочно. Живой отклик находила мысль о суверенитете нации, ей придавалась антиосманская направленность. Некоторый отзвук находил руссоистский тезис насчет общественного договора — подразумевалась несовместимость иноземного владычества с этим принципом. Признание частной собственности священной и неприкосновенной приветствовалось единодушно, как и уважение личности, чести и имущества. Входившая в систему взглядов просветителей критика церкви одобрения не находила: религия на Балканах ассоциировалась с национальностью, способствовала развитию языка и культуры, а ее носители не чурались участия в освободительном движении. Безусловно, положительную реакцию вызывали призывы к просвещению как способу усовершенствования общества и осуждение деспотизма (подразумевался турецкий).
Что же касается демократизации общественного строя, то тут балканские идеологи из аристократической среды оставались глухи. Не могли найти отклик у ранних просветителей и эгалитаристские призывы Жан-Жака Руссо. На первом месте по привлекательности стояли умеренные взгляды Шарля Луи Монтескье с его «Духом законов».
Просветители в Юго-Восточной Европе отнюдь не были людьми, уединившимися от забот людских в башне из слоновой кости. Их помыслы, а часто и дела были направлены на ослабление, еще лучше на освобождение от турецкого ига. Прогресс был немыслим без решения этой задачи задач. «Будители» сознавали, что национальных и даже внутрибалканских сил для этого недостаточно. Требовалась мощная поддержка извне. Долгое время надежды возлагались на Австрию, но в 1790 г. ее правительство, решив, что российский союзник превратился в опасного соперника, заключило с Высокой Портой сепаратный мир и перешло на позицию ее поддержки. К тому же склонялась британская дипломатия, а Франция вступила в длительную полосу войн. Позже Балканы превратились в разменную монету европейских комбинаций Наполеона Бонапарта. Осталась одна Россия в качестве внешней опоры национально-освободительного движения.
Произошло сочетание как бы несочетаемого — приверженности к западному просветительству и использования поддержки царской России, что могло произойти лишь в условиях сравнительной социальной умеренности радетелей освобождения Юго-Восточной Европы: с балканскими якобинцами царские сановники не стали бы вести никаких дел.
Прорусская ориентация находила отклик в крестьянской массе. Сюда дуновение Французской революции не доносилось, нравственное воспитание она получила в церкви, из песен и преданий. Общность православной религии, а с южными славянами этническая и языковая близость — все это еще в большей степени побуждало возлагать надежды, что избавление придет с севера.
Идейный багаж революции оказался не по плечу современникам-балканцам. Потомки постепенно как бы дорастали до его постижения. Отсюда растянутое во времени воздействие революции на Балканы. Радикальная социальная программа типа якобинской не прозвучала в греческой революции 1821–1829 гг., хотя богатая, обладавшая разветвленными связями в зарубежье буржуазия, торговая и судовладельческая, восприняла и республиканский строй (в чем сказывались традиции древних Афин), и учрежденный в 1789 г. правопорядок. Но на радикальную аграрную реформу она не пошла; конфискованные у турок земельные владения остались в руках государства.
Лишь во второй половине XIX в., после Крымской войны, возникли условия для воплощения в жизнь в Юго-Восточной Европе многого из наследия Французской революции в государственном строительстве с учетом национальных условий, исторических традиций, выработанных местной общественной мыслью концепций. Тогда произошло объединение Дунайских княжеств и рождение Румынии, завоевание Сербией, Черногорией и Румынией государственной независимости, возрождение болгарской государственности. По справедливому мнению профессора Барбары Елавич, Французская революция «снабдила балканский взрыв политической идеологией». Формы управления были построены по западным моделям, в основе которых лежало наследие 1789 г., но лишенным революционного острия и процеженным сквозь фильтр наполеоновских кодексов. Установленный ими социальный, государственный, гражданский и уголовный правопорядок в максимальной степени отвечал устремлениям национальной буржуазии. По мере ослабления и устранения власти Высокой Порты, возрождения национальной государственности местная буржуазия переходила с революционных позиций на реформистские, становилась сторонницей сохранения порядка и спокойствия и противницей общественных потрясений, проводницей либерального и даже консервативного курса внутри страны как основы компромисса со старыми силами.
Наследие Французской революции оказалось растянутым во времена на целое столетие, ее влияние проявилось в крушении феодального строя со всеми его идеологическими и политическими атрибутами, в утверждении свободной частной собственности и предпринимательства, в провозглашении гражданских свобод, в установлении более прогрессивного правопорядка, в создании условий для расцвета национальной культуры. Те поколения, что вырвали полуостров из цепких лап Высокой Порты, что возродили государственность, вдохновлялись примером французских революционеров, их готовностью бросить вызов старому режиму. Революция 1789 г. перевернула мир, и Балканы не явились исключением; она выступала как исключительно сложный идеологический, социальный и политический феномен. Отдельные ее стороны оказывали неодинаковое по интенсивности и чрезвычайно длительное по времени воздействие на балканское общество.
Сербские восстания. Нужен был лишь повод, чтобы скопившееся в недрах балканского общества недовольство вырвалось наружу. Открытый взрыв произошел в Сербии, где начальники янычар установили режим ничем не прикрытого произвола. В январе 1804 г. они устроили «сечу кнезов», заманив на переговоры и убив более 70 старейшин, уважаемых и влиятельных руководителей сельских общин, заподозренных в подготовке «бунта». В ответ вспыхнуло восстание. Вождем избрали зажиточного торговца скотом, в молодости занимавшегося гайдучеством, Георгия Петровича Черного, прозванного Карагеоргием. На первых порах повстанцы заверяли султана в своей лояльности и подчеркивали что поднялись против грабежей и насилий солдатни. Им удалось очистить от янычар почти весь Белградский пашалык. Успех окрылил их и побудил задуматься о более далеко идущих целях, о свержении всей системы османского владычества. Карагеоргий обратился за помощью в Вену, но получил уклончивый ответ, и тогда сербская делегация отправилась в Петербург, где ей обещали дипломатическую поддержку. Визит не остался тайной для Стамбула, в Сербию были двинуты войска — и разбиты. Поскольку на Турцию надвигалась война с Россией, Высокая Порта согласилась на переговоры, завершившиеся Ичковым миром (декабрь 1806 г., по имени сербского уполномоченного Петра Ичко): янычары удалялись за пределы страны, сербы могли сами собирать налоги и защищать свои границы. Но начавшаяся русско-турецкая война вселила в вождей новые надежды, они отвергли мир. Отряд русских войск прибыл им на помощь. Театр военных действий на Дунае отвлекал основные турецкие силы, восстание стало всенародным, традиции совместного ведения хозяйства задругой (общиной) позволили сербам постоянно держать под ружьем часть населения, сражаться девять лет и освободить бóльшую часть своих земель. Одновременно закладывались основы государственного устройства, Карагеоргия провозгласили верховным вождем, был создан правительствующий совет, все важные вопросы решались на собраниях воевод и старейшин (скупщинах). В Петербург обратились с просьбой прислать «способного землеуправителя», который бы «в приличный порядок народ привел, землю сербскую расположил и по нравам народа конституцию устроил».
Мысли об отторжении Сербии от Османской империи лежали за пределами реально осуществимого, но по Бухарестскому миру (май 1812 г.) М. И. Кутузов выхлопотал для сербов автономию («правление внутренних дел»). Турки, однако, воспользовались уходом российских войск на войну с Наполеоном, чтобы отказаться от соответствующей статьи договора. Не удовлетворила она и сербов, добивавшихся фактической независимости. Они решили сами, без участия российской дипломатии, вести переговоры. Под их прикрытием Порта сосредоточила крупные силы для расправы над повстанцами и летом 1813 г. разгромила их отряды. Карагеоргий и некоторые вожди бежали за Дунай, в австрийские пределы.
Кровавое подавление освободительного восстания и восстановление османской власти во всей ее полноте побудили сербов вновь подняться на борьбу (апрель 1815 г.). Вождем был избран Милош Обренович. Турки теперь вели себя осторожнее: наполеоновская эпопея завершилась, следовало ожидать энергичного вмешательства России. Военные действия против повстанцев были приостановлены. Но и Милош, испытавший трагедию первого восстания, проявлял сговорчивость: по устному соглашению с белградским пашой (Высокая Порта не желала связывать себя договорными обязательствами) сербы получили право самим собирать налоги и участвовать в суде. Милош был назначен верховным князем Сербии.
В 1817 г. на родину тайно вернулся Карагеоргий. Он был убит по распоряжению Милоша, и его голову отправили в Стамбул: новый князь хотел и от соперника избавиться, и благоволение султана заслужить. Но переговоры об автономии, об осуществлении условий Бухарестского мира, не продвигались вперед ни на шаг, несмотря на всю настойчивость российского посланника Г. А. Строганова. Понадобились 15 лет усилий дипломатии и русско-турецкая война 1828–1829 гг., чтобы обеспечить сербам широкие права во внутреннем самоуправлении.