В последний год царствования Александр I провел среди влиятельных послов своего рода опрос: что делать? Ответ звучал единодушно: воевать. Брать на себя многотрудную задачу дипломатической подготовки к войне пришлось уже Николаю I.
Формально на коронационные торжества, а фактически с целью разведать умонастроение нового императора весной 1826 г. в Петербург прибыл герцог А. Веллингтон. Николай в беседах с ним не скрывал, что не потерпит попрания российских интересов, торговых и политических, и не позволит раздавить Грецию. Его собеседник попытался уладить дело компромиссом, избегая войны и с наименьшим ущербом для целостности Османской империи. Итогом переговоров явилось подписание англо-русского протокола от 23 марта / 4 апреля 1826 г.: стороны брали на себя посредничество в греко-турецком конфликте на основе предоставления Греции полной самостоятельности во внутренних делах; османская собственность на освобожденной территории подлежала выкупу, а турки — выселению. Зависимость от Порты сводилась к выплате дани. Ключевым пунктом протокола был третий, предусматривавший, что в случае неудачи посредничества стороны будут считать перечисленные условия основой примирения, «имеющего совершиться при их участии, общем или единоличном, между Пор-тою и греками». Упоминание о возможности единоличных действий давало российской стороне (при его широком толковании) право на объявление войны. Открыто, во время сердечных бесед между монархом и фельдмаршалом, сей сюжет не затрагивался. Но царь, как бы между прочим, упомянул, что не желает присоединять к своим обширным владениям ни одной балканской деревни. Веллингтон заметил, что было бы целесообразно столь похвальную умеренность зафиксировать на бумаге, придав ей форму международного обязательства, что и было сделано: в самом протоколе и (с присоединившейся к двум странам Францией) в конвенции от 24 июня / 6 июля 1827 г., и в так называемом «протоколе о бескорыстии» (30 ноября /12 декабря того же года).
Трудно преувеличить значение этих актов в балканской политике России: самодержавие отказывалось от территориальных притязаний на юго-востоке Европы и соблюдало этот принцип до конца дней своих. Разумеется, бескорыстие мыслилось с большими изъянами, официальная Россия не отказывалась от стремления установить в регионе свое политическое преобладание. И все же преодоление курса на грубый захват создавало у поднимавшихся к государственной жизни народов уверенность в своей судьбе и способствовало смягчению международной обстановки.
На Блистательную Порту демарши держав впечатления не произвели. Султан свирепо расправился с янычарами, превратившимися из грозного войска в мятежную, опасную для престола силу, и счел, что готов к войне. Пытаясь спасти греков, три державы направили в Эгейское море свои эскадры. Адмиралам было предписано прервать снабжение корпуса Ибрагима подкреплениями и оружием, применяя в случае необходимости силу, но не прибегая к военным действиям. Последнее условие моряки сочли невозможным. Смотреть равнодушно на то, как у них под носом египтяне жгли селения, уничтожали посевы, вырубали сады, они не желали. Все три адмирала жаждали завоевать славу в пороховом дыму. Понять их честолюбие нетрудно: после Трафальгарского сражения 1805 г. — ни единой морской битвы! Они дали победоносный бой, разгромив турецко-египетский флот в Наваринской бухте (8/20 сентября 1827 г.).
В Петербурге в честь победы устроили фейерверк, в Лондоне не скрывали досады: у опекаемого султана взяли и сожгли корабли. По слухам, король Георг IV, награждая адмирала Э. Кодрингтона, заметил: «Я посылаю ему ленту, хотя он заслужил веревку».
Узел конфликта не политикам было распутывать, а полководцам разрубать. Российская дипломатия свою задачу выполнила: «отказ от каких-либо видов на территориальные приращения в Европе, от политики завоеваний или исключительного влияния», обязательство России «не удерживать за собой ни одну из занятых областей», полагал глава внешнеполитического ведомства К. В. Нессельроде, парализует попытки вмешательства «друзей».
Кампания 1828 г. была трудной, кровопролитной и решающих успехов российскому оружию не принесла. Появление на театре военных действий Николая I с «золотой ордой» своих приближенных спутало карты командования. В следующем году царь благоразумно остался в Петербурге. Главнокомандующий И. И. Дибич разгромил основные турецкие силы у деревни Кулевча, пала крепость Силистрия, войска стремительно прорвались через перевалы Карпатских гор, без сопротивления сдался Адрианополь. Паника воцарилась в Константинополе. Свидетель-англичанин писал: «Всяк норовил удрать подальше от широких равнин Адрианополя, и возглас «спасайся, кто может!» больше всего подходил к создавшейся обстановке». Казачьи разъезды появились в виду столицы. В штабе полагали, что занять город не составило бы труда. Но средства всегда должны соизмеряться с целью. Для достижения мира на условиях, заранее оговоренных в международных актах, врываться в Стамбул было просто вредно — это означало подрыв, если не сокрушение, всего хрупкого европейского равновесия.
2/14 сентября в Адрианополе состоялось подписание продиктованного И. И. Дибичем мира. Торжественные заверения об отказе от «приращений» в Европе подтверждались — граница по-прежнему шла по реке Прут, правда, с маленькой поправкой: к России отходили все протоки Дуная, она устанавливала контроль над устьем великой реки. Порта обязалась обеспечить свободу судоходства в Черном море и Проливах; подробно обусловливались торговые преимущества российского купечества.
Статья 5 трактата посвящалась всецело Дунайским княжествам, им предоставлялась «свобода богослужения, совершенная безопасность, народное независимое управление и право беспрепятственной торговли» с окружающим миром. К договору прилагался особый акт «об утверждении преимущества для княжеств Молдавия и Валахия». Автономия их получала признание в акте международного значения, они освобождались от обременительных поставок продовольствия Стамбулу; их обязательства ограничивались выплатой ежегодной дани. Турецкие крепости Брэила, Джурджу и Турну-Северин подлежали срытию, а мусульманское население- выселением за Дунай. Господарство становилось пожизненным, трон занимали только местные уроженцы; смещать их можно было лишь за тяжкие преступления и с санкции Зимнего дворца. Султан отказывался от вмешательства во внутренние дела княжеств и заранее давал согласие на реформы в них. После более чем столетнего перерыва возрождались национальные вооруженные силы под именем земского войска.
Статьей 6 мирного договора утверждалась автономия Сербского княжества, султану вменялось в обязанность издание специального фирмана по этому поводу. В соответствии со статьей 10 Порта признавала заключенные Россией, Англией и Францией соглашения, предусматривавшие широкую государственную самостоятельность Греции. Болгары остались за рамками договора, и генерал Дибич утешал их надеждой, что наступит и их час.
Адрианопольский мир явился вехой поистине судьбоносного значения в летописях народов Балканского полуострова, этапом в восстановлении государственности Греции, Сербии и Дунайских княжеств. Власть Высокой Порты в регионе была серьезно подорвана. Создались невиданные ранее благоприятные условия для прогресса во всех областях жизни.
Балканский кризис 20-х годов начался с греческого восстания, с региональной инициативы. Народы полуострова из объекта международного права превращались в его субъект. Военная мощь России объединялась с освободительным движением. На полуострове царил подъем.
Эпоха Адрианопольского мира. Для самой Османской империи мир имел неоднозначное значение. Потери — людские, финансовые, экономические — были безмерны. Падение престижа, серьезный подрыв всей системы власти, прежде всего в Европе, — все предвещало новый подъем освободительного движения и волну сепаратизма.
Но с другой стороны, можно было надеяться, что обретшие или укрепившие свою автономию народы всерьез займутся развитием государственности и на внутреннем фронте наступит более или менее длительная передышка. Хуже обстояло дело с сепаратизмом. Грозный египетский паша Мухаммед Али, чьи честолюбивые замыслы осуществились лишь частично, бросил вызов Османской империи. Войска во главе с Ибрагимом разгроми л итурецкую армию у Коньи (декабрь 1832 г.). Спасение Турция нашла у царя: Европа ахнула, обнаружив русский десант на Босфоре, правда, на его азиатском берегу. Египтянам пришлось удалиться. В Петербурге торжествовали: разгромленный и униженный султан запросил союза, который и был заключен в Ункяр-Искелеси (1833). В Зимнем дворце вообразили, что Высокая Порта — на царском поводке; ослепление длилось несколько лет. Льстецы от дипломатии кружили императору голову: «Наш августейший повелитель в состоянии повелевать Европой и будущим». В отчете МИД за 1833 г. выражалась надежда, что Ункяр-Искелесийский договор «раз и навсегда» положит конец колебаниям Турции в выборе союзников и узаконит право Петербурга на вмешательство в случае осложнения обстановки на Ближнем Востоке, а понятие «право» соседствовало с понятиями влияния и контроля.
Все это обернулось иллюзией. Британский кабинет счел, что ему брошен вызов. В англо-русском противоборстве наступил новый этап, в котором Лондон опирался на свое морское могущество, неисчислимые финансовые ресурсы, промышленную мощь, притягательные в глазах турецких реформаторов конституционные идеи и демократические традиции. Царизм оказался безоружным перед лицом этого арсенала новых средств, начавших оказывать решающее воздействие на внешнеполитический курс Высокой Порты. В 1838 г. она подписала с сент-джеймским кабинетом торговую конвенцию, распахнувшую османский рынок перед британскими товарами. Посол королевы Виктории стал играть первую скрипку в дипломатическом корпусе. Английские инструкторы вербовались на службу в турецкую армию и на флот. Осенью 1838 г. состоялись совместные англо-турецкие маневры близ устья Дарданелл, одновременно русская эскадра крейсировала у Босфора. Эти параллельные и взаимоугрожающие учения явились зримым признаком переориентации Высокой Порты.