Прошедшие в 1859 г. выборы, хотя и во многом сфальсифицированные, показали особенность общественной жизни Греции: партийно-политическая структура страны резко менялась в зависимости от персонального состава руководства той или иной партии. Отношения «клиент-патрон», существовавшие как основополагающий принцип формирования партий в Греции, делали эту систему зависимой от личных амбиций их руководителей. Подобная схема требовала серьезной корректировки.
Реставрация династии Бурбонов во Франции и возникновение в ней конституционной монархии после падения в 1814 г. империи Наполеона открывают длительный период либеральных преобразований в ее государственном устройстве, завершившийся лишь в годы Третьей республики (1870–1940), когда в 80-е годы XIX в. в стране окончательно утвердился республиканский строй, принявший демократический характер.
Возвращение на престол Бурбонов произошло на основе «Конституционной хартии» 1814 г., превращавшей Францию в конституционную монархию во главе с королем Людовиком XVIII — имя, которое принял граф Прованский, брат казненного в 1793 г. короля Людовика XVI.
При первом взгляде на Реставрацию Бурбонов может показаться, что она была неожиданным и случайным эпизодом в истории Франции XIX в. Разве глубокие перемены в ее жизни не свидетельствовали о том, что их время безвозвратно кануло в прошлое? Однако если внимательно присмотреться к тому, что происходило тогда в стране, то станет ясно, что ее причины кроются в социально-политическом состоянии Франции, равно как и в сложившейся на тот момент международной обстановке.
31 марта 1814 г. армия держав-победительниц Англии, России, Австрии и Пруссии заняла Париж. Искусный дипломат и тонкий царедворец Ш.-М. Талейран, бывший министр иностранных дел империи, хорошо понимал, какое большое значение для судьбы Франции будет иметь позиция русского царя Александра I, влияние которого на международные дела достигло в это время апогея. Поэтому он постарался прежде всего убедить его, что только Бурбоны могут привести страну к единству и национальному согласию, нарушенному в 1789 г. Обладая острым умом, он безошибочно уловил, что принцип легитимизма, во имя которого европейские монархи повсеместно возвращали свои троны, отнятые у них во время завоевательных походов Наполеона, становится теперь главным в решении международных споров. Способствуя всеми силами реставрации Бурбонов, Талейран надеялся также создать для Франции наиболее благоприятные условия для скорейшего возвращения ее в лоно европейских монархий как великой и могущественной державы на континенте.
Несомненно, Талейран явился одним из главных вдохновителей воцарения Бурбонов во Франции в 1814 г. Но вряд ли эта затея удалась бы, если бы его шаги в их пользу не встретили поддержки у влиятельных кругов правящей элиты империи. Так, он знал о воззвании от 1 апреля 1814 г. Генерального совета департамента Сена, куда входили крупнейшие нотабли страны, который первым из установленных властей империи твердо заявил, что отказывается подчиняться Наполеону Бонапарту и решительно выступает за восстановление королевской власти в лице Людовика XVIII и его законных преемников. Одобрение нотаблями Парижа передачи трона Людовику XVIII нашло отклик у деловой буржуазии крупных городов, таких, как Марсель, Бордо и Лион, разоренных бесконечными войнами и отрицательными последствиями континентальной блокады. Резкое повышение ренты — с 45 фр. 29 марта до 63 фр. 1 апреля 1814 г. — недвусмысленно свидетельствовало о том, что и банкиры, интересам которых больше всего служила империя, теперь совершенно не были заинтересованы в ней. Благожелательная реакция по поводу возвращения Бурбонов наблюдалась также и среди городской средней и мелкой буржуазии, заполнившей ряды национальной гвардии и помогавшей на первых порах Бурбонам денежными средствами для нужд администрации, полиции, а также для вспомоществования нищим. Либеральная интеллигенция, склоняясь к мысли о желательности и полезности введения во Франции конституционной монархии, как это уже было в 1791 г., тем не менее не могла не испытывать чувство недоверия и предубеждения к представителям старшей ветви Бурбонов, тесно связавших свою судьбу с дворянской контрреволюцией.
Замечательная французская либеральная писательница г-жа Ж. де Сталь вскоре после Реставрации признается, что Бурбоны были навязаны Франции в результате политической комбинации. И все же, высказывая опасения в связи с воцарением Людовика XVIII, она, подобно другим видным своим единомышленникам — Бенжамену Констану, К. Жордану, П.-П. Руайе-Коллару, приводила в своих работах много пространных доводов в пользу предпочтения древней монархии, считая, что она заслуженно является символом величия и блеска Французского королевства в Европе в прошлые века. В обстоятельных высказываниях либералов о наследственной монархии как надежной опоре мирной устойчивости и стабильности в обществе, несомненно, отразилась их жгучая неприязнь к династическим планам Наполеона утвердить на троне Бонапартов.
В истории Французской революции 1789 г. поражает, как быстро в ней были преодолены монархические иллюзии массой населения, особенно городскими слоями, что во многом объясняет мгновенное крушение тысячелетней монархии во Франции в августе 1792 г. В этом факте сказалось воздействие просветительских идей, подрывавших на протяжении всего XVIII в. веру в монарха «Божьей милостью» среди образованной публики. Несмотря на глубину и многогранность воздействия на политическую и социальную жизнь в стране, революция тем не менее не привела к радикальному обновлению традиционных господствующих групп, политическая власть которых по-прежнему держалась на земельном богатстве. Она только приостановила рост владений аристократии, но земельные собственники остались наиболее могущественным классом по концентрации в их руках капитала и чувствовали себя в своих поместьях настоящими хозяевами.
Как и раньше, общественно-политическая организация послереволюционной Франции воспроизводила в своих основных чертах монархию. Поддержка высшими слоями общества явилась решающим фактором в осуществлении Реставрации Бурбонов.
Составлявшее подавляющее большинство населения крестьянство активно не проявляло своего отношения к Людовику XVIII. Оно, казалось, выжидало, молчаливо наблюдая за возвращением короля и дворян-эмигрантов. Значительные сдвиги в массовом сознании все же не смогли полностью изгладить патриархальные чувства в крестьянской среде, где еще были живы предания о добром короле. В первые месяцы Реставрации архаизм сознания крестьян дал о себе знать в организации праздничных церемоний, в воскрешении старинных обычаев, местного фольклора, в привязанности к католическому богослужению.
Ностальгия по дореволюционному доброму времени распространилась также в кругах просвещенного дворянства, разочарованного под воздействием пережитых страданий и понесенных материальных и духовных утрат в своем былом увлечении вольнодумством.
Возрождение монархических идей во французском обществе после крушения власти Наполеона было также реакцией на универсальные принципы философии XVIII в., проповедовавшей всеобщие права граждан, пренебрегая при этом духовно-нравственными и историко-культурными традициями народов.
Ядро верноподданнической знати составляли ультрароялисты, сторонники неограниченной монаршей власти, питавшие непреодолимую ненависть к институтам революции и империи. Так как в годы последней они не главенствовали в государственном аппарате, то их влияние при установлении режима Реставрации было сравнительно невелико. Первое временное правительство Реставрации было сформировано 1 апреля 1814 г. при деятельном участии имперских сановников во главе с Талейраном. Его действия отличались настойчивостью и упорством. Он явился инициатором наиболее важных политических начинаний по возведению здания восстанавливаемой монархии. Под его личным наблюдением комиссия из членов сената и Законодательного корпуса империи в кратчайший срок 6 апреля составила новую конституцию.
Проявляя покорность в вопросе о низложении Наполеона, нотабли империи, однако, не отказывались от главных достижений революции, вознесших их к власти. Напротив, только при условии принятия Бурбонами представительного правления они соглашались признать права за старой династией. Конституция сената исходила из принципа народного суверенитета, провозглашая, что французский народ свободно призывает на престол Людовика-Станислава-Ксавье. Непременным условием восшествия короля на трон было принесение присяги на верность конституции, одобренной народом. Но Людовик XVIII решительно отверг эту конституцию, не желая поступиться вековыми правами и привилегиями своих предков.
Составленная по его указанию «Конституционная хартия» от 4 июня 1814 г. закрепляла легитимный принцип власти. В ее преамбуле говорилось, что король царствует по воле Божественного провидения, а слова о пожаловании еще больше подчеркивали ее монархические черты. Следуя традиции абсолютизма, «Хартия» провозглашала особу короля священной и неприкосновенной. Огромные полномочия короля делали его первым лицом в государстве. Он оставлял за собой всю полноту исполнительной власти. Особая статья 14 предоставляла ему право издавать, минуя палаты, распоряжения и указы, необходимые для исполнения законов в целях безопасности государства.
Прерогативы короля отражали старое миросозерцание, но наряду с этим в «Хартии» отразился либеральный опыт революции. Король осуществлял законодательную власть совместно с двумя палатами парламента. В верхнюю палату он назначал пэров, нижняя палата, от департаментов, избиралась на цензовой основе сроком на пять лет и при условии ежегодного обновления на одну пятую своего состава.
Способ прохождения закона отражал первостепенную роль короля в законодательной сфере. Палаты свободно обсуждали все законы и принимали их большинством голосов, причем по бюджету требовалось обязательное их одобрение. Исключительно одному королю принадлежали законодательная инициатива и право обнародовать законы. Палаты могли только всеподданнейше просить его предложить закон по какому-либо вопросу и высказать по нему свое мнение. Министры несли ответственность только перед королем, который назначал и смещал их. «Хартия» не касалась процедуры выражения им недоверия со стороны депутатов, которые могли обвинять их перед палатой пэров лишь в измене и лихоимстве.