«Сам иранец — лучший человек для управления своим домом», — провозгласил лидер националистов Мохаммад Мосаддек.[1403] Миссии подорвали тот положительный имидж, который Соединенные Штаты создали Ирану в 1941 году. Иранцы сделали их козлом отпущения за проблемы страны. Созданные для укрепления независимости Ирана, они дестабилизировали его политику и усугубили напряженность в отношениях с Великобританией и СССР.
Провал миссий ознаменовал конец идеалистической фазы американской политики в Иране. В декабре 1943 года в Тегеране Рузвельт убедил Черчилля и Сталина согласиться с декларацией, обещающей поддержку независимости Ирана. Оплакивая советский и британский империализм, а также хаос, в котором оказались американские усилия в Иране, многословный Херли призывал удвоить вмешательство США во главе с волевым человеком — несомненно, им самим. Высокопоставленные чиновники Госдепартамента, напротив, осудили предложение Херли как «классический случай имперского проникновения», «невинное потакание мессианским глобализмам».[1404] Рузвельт казался заинтересованным, но его внимание быстро переключилось на другие вопросы, и он отклонил предложение Херли.
К этому времени политика США в Иране претерпела серьёзные изменения. Неустанное стремление к уступкам в Иране подтолкнуло крупные нефтяные компании, а также правительства США и Великобритании к заключению соглашений о сотрудничестве с целью стабилизации международной добычи и распределения. Англо-американское нефтяное соглашение 1944 года привело в ярость мелких американских производителей и так и не было одобрено Конгрессом, но оно на время ослабило ожесточенное соперничество в Иране. Ещё важнее то, что советская заявка на получение нефтяной концессии в северном Иране в 1944 году все больше сближала двух ранее ожесточенных соперников. Британские и американские дипломаты рассматривали уловку Москвы не как ответ на усилия США получить нефтяные концессии в Иране, а как игру за власть, чтобы расширить своё влияние в Персидском заливе. Британцы и американцы если и не работали вместе, то все больше сходились во мнении о необходимости противостоять советской угрозе. Не будучи простой марионеткой, иранское правительство само разрешило непосредственный кризис и защитило свои будущие интересы, отказавшись утверждать какие-либо нефтяные концессии до окончания войны.[1405]
К 1943 году в и без того нестабильную ближневосточную смесь вошёл и ещё один зажигательный ингредиент. Сионистское стремление к созданию еврейской родины в Палестине возникло в конце XIX века из отчаяния и надежды преследуемых и лишённых собственности евреев Европы. Постепенно эта идея получила поддержку среди многочисленной и все более влиятельной еврейской общины Америки. Когда Первая мировая война привела к войне между союзниками и центральными державами за поддержку евреев, сионистская мечта впервые получила международное признание. Резолюция Бальфура 1917 года, поддержанная Вудро Вильсоном, была тщательно проработана и обещала поддержку еврейской родине в Палестине. С ростом новой волны антисемитизма в 1930-х годах, особенно в нацистской Германии, иммиграция в Палестину резко возросла, вызвав яростное сопротивление местных арабов. Опасаясь накануне войны возникновения опасного конфликта в стратегически важном районе, Великобритания в 1939 году выпустила «Белую книгу», резко ограничив еврейскую иммиграцию в Палестину и закрыв её через пять лет. Белая книга мало что решала. Арабы сомневались в её гарантиях, евреи мобилизовались для борьбы с ней.[1406]
Стремление к созданию еврейской родины в военное время стало связано с разворачивающимся ужасом гитлеровского «Окончательного решения». Уже летом 1942 года из Европы начали поступать сообщения о создании лагерей смерти и систематическом убийстве европейских евреев. Первые сообщения не отражали всей чудовищности зверств, но многие американцы, изолированные от непосредственного контакта с войной, тем не менее подвергали их сомнению. Даже когда масштабы истребления стали очевидны, администрация мало что могла сделать. Рузвельт публично осудил убийство евреев и поклялся провести судебные процессы над военными преступниками, чтобы привлечь виновных к ответственности. Чтобы вывести дело из-под контроля несимпатичного Госдепартамента, он создал в 1943 году Совет по делам беженцев, который с некоторым успехом помогал венгерским евреям спасаться от нацистской хватки. Но президент отказался, поскольку война была ещё далеко не выиграна, бросать вызов Конгрессу, пытаясь ослабить ограничения на иммиграцию. А военное министерство отклонило предложения о бомбардировке лагеря смерти в Освенциме, сославшись на то, что это мало чего даст и отвлечет важнейшие ресурсы от «основных» военных задач. Прагматичная реакция США на великую моральную катастрофу в чем-то неудовлетворительна. Но далеко не очевидно, что любой из предложенных курсов по преодолению Холокоста мог бы быть эффективно реализован или спас бы значительное количество жизней.[1407]
По мере осознания масштабов гитлеровских злодеяний сионисты активизировали свою агитацию за родину, и сочувствие, подкрепленное некоторой долей вины, принесло им растущую поддержку. Многие американцы также считали масштабную иммиграцию евреев в Палестину более предпочтительной, чем увеличение их и без того значительной численности в Соединенных Штатах. В нью-йоркском отеле «Билтмор» в мае 1942 года палестинские еврейские лидеры, такие как Давид Бен-Гурион и Хаим Вейцман, вдохновили собрание американцев еврейского происхождения на поддержку неограниченной иммиграции в Палестину и создания «еврейского содружества, интегрированного в структуру нового демократического мира».[1408] Группа Билтмора развернула масштабную и эффективную кампанию, чтобы склонить на свою сторону Конгресс и американскую общественность.
Оказавшись между страхами арабов и требованиями евреев, администрация Рузвельта обращалась с нестабильным вопросом, как с бомбой замедленного действия. Президент сделал американцев еврейского происхождения неотъемлемой частью своей коалиции «Нового курса» и рассчитывал на их поддержку на выборах. С другой стороны, в Государственном департаменте и других федеральных ведомствах царил яростный антисемитизм. Самое главное, вопрос о еврейской родине грозил нарушить хрупкое политическое равновесие в важнейшем регионе. В Палестине солдаты уже попадали под обстрел, и военные руководители опасались, что еврейская агитация может спровоцировать новый конфликт в важном тыловом районе. В то время, когда внимание США было приковано к Ближнему Востоку, чтобы удовлетворить неотложные потребности в нефти, проблема Палестины грозила расстроить контролирующих её арабов. Ибн Сауд пророчески предупредил Рузвельта в 1943 году, что если евреи добьются своего, то «Палестина навсегда останется очагом бед и беспорядков».[1409] Рузвельт иногда фантазировал о том, чтобы после ухода с поста президента отправиться в этот регион и продвигать проекты экономического развития, такие как Tennessee Valley Authority. Он выражал уверенность в том, что сможет разрешить спор в личных беседах с арабскими лидерами. Характерно, что администрация решала самые острые вопросы с помощью просьб о сдержанности, банальностей и туманных заверений, чтобы обе стороны. Будучи мастером последних, Рузвельт, заверив Ибн Сауда в 1943 году, что он ничего не будет делать без всесторонних консультаций, в следующем году — во время выборов — пришёл к выводу, что Палестина должна быть только для евреев.[1410] Во время предвыборной кампании, отбиваясь от резолюции Конгресса в пользу создания еврейской родины, он пообещал помочь еврейским лидерам найти пути для создания государства.
Для Рузвельта последний акт в разворачивающейся драме произошел в феврале 1945 года по пути домой с Ялтинской конференции, когда он встретился с Ибн Саудом на Большом Горьком озере к северу от Суэцкого канала. Король был доставлен туда на американском эсминце, путешествуя в палатке, установленной на палубе (американские моряки называли её «большой верх»), со свитой из сорока трех сопровождающих и восьми живых овец, чтобы соответствовать требованиям мусульманских законов по приготовлению пищи. Ибн Сауд произвел на него большое впечатление, Рузвельт назвал его «великим человеком-китом» и оставил инвалидное кресло для использования израненным в боях воином. Президент надеялся убедить короля согласиться на создание еврейской родины. В ответ он получил категорическое несогласие с дальнейшим расселением евреев — даже с посадкой деревьев в Палестине. «Искупить вину должен преступник, а не невинный свидетель», — сказал он Рузвельту, предложив вместо этого создать еврейскую родину в Германии. Ошеломленный, Рузвельт в типичной манере пообещал, что «не сделает ничего, чтобы помочь евреям против арабов, и не предпримет никаких враждебных шагов по отношению к арабскому народу». Его последующее публичное заявление о том, что за пять минут он узнал от Ибн Сауда больше, чем в ходе бесчисленного обмена письмами, вызвало страх у сионистов, который был частично снят последующими успокаивающими заверениями.[1411] На последних этапах войны Ближний Восток отошел на второй план перед более насущными проблемами. Однако в силу своей растущей мощи и возникающих интересов Соединенные Штаты проявляли повышенный интерес к этому региону и через нефть и Палестину оказались втянутыми в безнадежно неразрешимый спор.
Вопрос колониализма, ставший мощным подводным течением на Ближнем Востоке, доминировал в отношениях США с Южной и Юго-Восточной Азией. Сдерживаемые в 1930-е годы грубой силой и символическими уступками, националисты быстро увидели в войне шанс обрести свободу. Они внимательно и буквально прочитали Атлантическую хартию 1941 года и нашли в ней поддержку своему делу. Проникновение Японии в Юг