Ярдань
— Нет! — Могучий кулак Мартына обрушился на стол, заставляя подпрыгивать посуду и хлеб. — Нет! Нет! Нет! Чтоб я сдох — нет!
— Тата! — всхлипнула Наста. — Ну пожалуйста!
— Не позволю! — грохотал Мартын.
Он заметался по хате, хрустя половицами. На пути оказался табурет, мужик сбил его и даже не заметил.
— Холера! С кем угодно могла, хоть с городским! Нет же, выбрала этого! Этого!
— Мартын! — взвилась Акулина.
— Не отдам ее за Митьку, слышишь? Не отдам! Не проси — не будет ей моего отцовского благословения! Не будет! Чтоб меня волки загрызли, если я вру!
— Татка!
— Цыць! Молчи, дуреха! Зашибу!
— Мартын!
— И ты цыць! Сговорились! Я сказал — не будет того!
Наста зарыдала в голос и бросилась на двор, не прикрыв головы платком, едва попадая руками в рукава кожушка.
Мартын пробежал от печи до стола и обратно, замер среди комнаты, тяжело дыша.
— Зря ты так. — Акулина не смотрела на мужа, расправляя складки передника на коленях.
Тот промолчал, тоже не глядя на жену. Та выждала еще немного, слушая, как трещат дрова в печи, и продолжила:
— Митька — добрый хлопец. А Настачку нашу любит. Опять же семья у него хорошая, работящая. Брат вот на поезде робит в Орше.
— Я знаю. — Мартын поднял опрокинутый табурет, поднес его к столу, уселся. Положил руки на столешницу. На жену все так же не смотрел.
— Им с Настой хорошо будет, — увещевала она. — Он и в приймы к нам пойти может. Будет кому помогать тебе с хозяйством. Ты ж знаешь, он тебя слушаться будет. Что скажешь, так и сделает.
Мужчина откусил заусенец на большом пальце правой руки и промолчал.
Акулина дотронулась до локтя мужа:
— А Язэпка…
Ее голос надломился, в глазах заблестели слезы; плечи Мартына всколыхнулись, будто ветер прошелся по верхушкам тутошних сосен.
Женщина протерла глаза уголком передника и закончила:
— Митька тогда плыл, как мог быстро. Не виноватый он. Да и правду сказать — каждый год кто-то топнет. Река же…
Мартын стиснул кулаки так, что руки задрожали от напряжения, и сказал глухо, глядя перед собой:
— Нечего было звать Язэпку с собой. Тогда бы и плыть не пришлось.
— Мартын…
— Нет. Вот тебе мое слово — не дождется он. Сгубил моего Язэпку — а теперь на дочку глаз положил. Ирод!
— Мартын…
— Все.
Он махнул рукой и пошел в сени. Накинул кожух, шапку и вышел на двор. Плюнул с досады и принялся чистить двор от снега, что валил с обеда.
Где-то недалеко раздавались сдержанные, будто задушенные рыдания Насты.
Мартын знал, где она, — за пуней спряталась, по своему обычаю. Но он стискивал зубы и только шибче махал лопатой. Оно хоть и не спасало от горькой пустоты в груди, но хотя бы занимало руки.
Только раз остановился передохнуть. Оперся на лопату, обвел взглядом двор, постройки, хату, вздохнул тяжко — кому ж все останется, когда Язэпки нету? — и снова принялся за снег.
Так и кидал, пока не стемнело.
— Чего так долго? — Тарас недовольно тряхнул головой. Шапка сползла на глаза, и мужик, ругнувшись, поправил ее. — Измерзлись все!
Мартын буркнул неразборчиво, махнул рукой позади себя. Тарас и Пилип бросили в сани пешни, лопаты и остальное, но садиться не стали.
— Пешком отогреемся, — коротко пояснил бирюковатый Пилип.
Мартын легонько хлопнул вожжами по крупу лошади, тронул сани.
— Ты чего смурной такой? Сватовство не заладилось?
— Отстань, ну. Чего лезешь?
— Будет тебе, Мартын! И так один сыч есть — ты еще туда же подался. Дорога ведь, как не почесать языками?
До реки ехать было недалеко — две версты всего. Укатанный шлях тянулся к ней, будто конь к воде, а потом резко поворачивал и не торопясь шел вдоль, до самого полустанка, и дальше.
— Добрый снег, — болтал Тарас. — Ух, покос тут будет — сказка. Я так решил — с этого раза точно продам воза два — а то и три! — куплю своим девкам по сапожкам.
— Где ж ты такие возы найдешь, чтобы с каждого — да по паре сапог?
— Что бы ты, Мартын, понимал в торговле! Я такую цену возьму, что еще и на самовар останется.
— Ну-ну!
— А то!
Пилип молча шел рядом.
На полпути встретили Митьку. Его дровни, заваленные лапником и сучьями, бодро тянула упитанная лошадка. Сам парень шел рядом.
— День добрый. — Митька остановился и, заметно робея перед Мартыном, стянул шапку. — На реку?
— И тебе, хлопец, — отозвался Тарас. — Лешего обокрал, что ли?
— Да так. — Юноша неопределенно пожал плечами.
Тарас кивнул ему, скупясь на слова.
Мартын же нарочно отвернулся, показывая Митьке затылок.
Разминулись.
Митька сплюнул, дернул лошадь за уздцы и пошел своей дорогой.
— Зря ты с ним так, — сообщил Тарас, утирая нос рукавицей. — Хлопец, видишь, как перед тобой? Шапку ломает! Будто ты пан какой. А ты нос воротишь. Не по-людски получается.
— Мое дело, — огрызнулся Мартын. — Мое и его. Не лезь.
У реки остановились, сняли с саней лопаты и пешни.
— Где всегда, — предложил Мартын.
Обсуждать не стали. Раскидали снег, наметили пешнями, где долбить лед, и принялись за работу. Работали быстро — мороз стоял крепкий, как всегда в эти дни, не давал лениться.
Передохнуть остановились, лишь когда извлекли из полыньи последний кусок льда.
— А знатная получилась ярдань[83], — порадовался Тарас, оглядывая большую крестообразную полынью. — И льда для ледников вона сколько! На две зимы хватит.
— Пожрать бы, — пробасил Пилип.
Они вернулись на берег, к подводе. Быстро перекусили хлебом с луком, зажевывая снегом, принялись выгружать бревна и бревнышки.
Перетащили их к полынье и принялись вязать лесенку, чтобы было удобнее кунаться в ярдань.
Пилип с Тарасом умело крутили петли, а не такой ловкий в пальцах Мартын вернулся к коню. Дал немного овса в торбе, поправил дерюгу, которой прикрывал животину от мороза.
И замер, застыл, глядя на излучину реки, где поднимался высокий берег, сияя рыжим песком среди искрящегося на солнце снега.
— Ты чего вылупился, соседушка? — выпрямился Тарас, закончив с лесенкой. — Тут работа стоит, говорит, без тебя не справится.
Пилип ткнул его в бок, да так, что чуть не сшиб на снег.
— Чего ты?
— Того. Это ж там Язэпка… На той излучине.
Тарас хмыкнул, высморкался, чтобы скрыть смущение, и принялся долбить лунку для креста.
…Закончили ближе к вечеру, когда солнце уже скатилось к верхушкам елей на западной стороне. Навалили вырубленный лед на сани и тронулись в деревню. Лошадь с радостью потрусила, всхрапывая и мотая головой. Мужики, не уместившись в дровнях, опять шли рядом.
Снег хрустел, пар от дыхания оседал на усах и бородах, стыли руки и носы. Зима-злюка ходила по земле королевой.
Сначала они подъехали ко двору Пилипа, стоявшему почти у самой околицы. Скинули лед, Пилип забрал свой инструмент и, махнув коротко рукой, пошел в хату.
— Вот же бирюк, — протянул Тарас, провожая его взглядом. — Недаром их на улице «сычами» кличут.
— То так, — кивнул Мартын. — Мой дед сказывал, мол, дед Пилипа на сватовстве сына, когда зашел в хату, только и сказал, что до земли поклонился.
Мужики посмеялись. Оставив реку за спиной, Мартын заметно повеселел.
Скаля зубы про Пилипа и его молчаливость, доехали до двора Тараса. Скинули его долю льда, Тарас взял свои инструменты под мышку, свистнул бодро:
— Эй, открывай ворота, хозяин приехал!
Из-за забора раздался счастливый лай — псы встречали хозяина. На крыльцо тут же выскочила Евка — жена Тараса. Дебелая, сочная, хоть и под сорок уже. Кликнула сыновей из хаты:
— А ну, помогайте батьке!
Мартын поздоровался с Евкой и стегнул коня по крупу.
— Сани не забудь перевернуть, — напомнил на прощание Тарас.
— Жену поучи! — отмахнулся Мартын, отъезжая. — Бабушкины сказки это все.
— Ну как знаешь. — Тарас пожал плечами и принялся перетаскивать лед ближе к погребу.
До родного двора ехать было всего немного, но весь этот путь Мартын непрестанно хмурил брови и чесал затылок прямо через капелюх. Сани в ночь перед Вадохрышчем[84] он переворачивал исправно, так его отец делал, а до того — дед. А до деда — его отец. Так все делали. Сколько жили здесь. Сколько помнили себя.
И никогда ни в их деревне, ни в каких других окрестных не было такого, чтобы в эту ночь сани оставались на полозьях, а не лежали брюхом вверх. Сказки сказками, однако обычай блюли строго.
Но если его нарушить… Если тогда и правда произойдет то, что должно произойти… Тогда стоило хотя бы попробовать.
Ради Язэпки.
У своих ворот Мартын остановился с уже твердым решением. Он быстро — пока еще держались сумерки — выпряг коня, выбросил у погреба лед. После зажал оглобли под мышками и перетащил сани на середину двора, под самое крыльцо.
Заскочил в хату.
Жена с дочкой пряли. Наста при его появлении вздрогнула, шмыгнула носом и даже не подняла глаз. Акулина тут же вскочила, быстренько вытащила из печки чугунок с бабкой[85], поставила на стол сметаны и немного самогона:
— Сильно замерз?
Мартын жадно проглотил несколько ложек бабки, хлебнул прямо из бутылки и неопределенно мотнул головой:
— Да так… Сейчас обратно пойду — обещал Тарасу подсобить с упряжью.
Жена вздохнула, но перечить не стала. Лицо ее было невеселым, будто о долгах думала, но Мартын не стал расспрашивать — мало ли что у бабы случиться может. Обо всем не нарасспрашиваешься.
Мартын выел с треть чугунка, отпил еще немного самогона и, взглянув украдкой на дочь, вышел с хаты. Постоял в сенях, запахивая получше кожух и натягивая рукавицы, и нырнул в мороз.
На улице почти стемнело. Сумерки еще держались, но уже понятно, что совсем-совсем скоро они сбегут и на их место придет ночь. На севере уже можно было разглядеть Кол