Этот болбочущий туземец был ясен Экарду, как белый день. Конечно, пещерку он увидел никак уж не случайно. Туда он и шел, а вовсе не за грибами. Наверняка что-нибудь от реквизиции припрятать хотел. И пусть его. Недосуг сейчас мелкого мошенника за грудки брать. Пусть получит свою награду покамест. После до него черед дойдет, после. А до тех пор пусть тешится и считает себя со своей примитивной хитростью умнее всех. Не до него сейчас. А вот Дейген…
Надо отдать мерзавцу должное, самообладания он не потерял. Не пытался сопротивляться, кидаться к окну или выхватывать флягу, чем выдал бы себя с головой. Нет, он держит себя как невиновный, для которого внезапный арест — полная неожиданность и вдобавок чудовищная ошибка. А лицо у него — с таким лицом прямая дорога в лучшие столичные театры! Растерянное, изумленное… даже оскорбленное: мол, за что это мне такая несправедливость? Хорош, ничего не скажешь…
— Господин комендант, — чуть задыхаясь, произнес Дейген, когда рослый туземец наконец-то выдохся и умолк, — что это значит?
— Нет, Дейген, — процедил Экард, швырнув на стол бумаги, — это ты мне скажи, что это значит?
— Это бумаги, заполненные моей рукой, — ответил переводчик. — По крайней мере, почерк похож на мой. Что это, господин комендант? Откуда?
— А вот это ты мне и расскажешь, — медленно и широко улыбнулся Экард. — Все расскажешь. Теперь мы с тобой иначе поговорим…
Он ударил кулаком изо всей силы, с размаху впечатав офицерский перстень в скулу Дейгена.
Дейген свалился на пол, с грохотом перевернув стул. Экард наклонился над переводчиком, сгреб его за воротник и приподнял.
— Иначе, — прошептал он Дейгену прямо в лицо. — С глазу на глаз. Нам ведь не нужен переводчик — правда, Дейген?
Серебряная волчья голова покачивалась над самыми глазами арестованного.
Повод, чтобы часто заглядывать к Ланне якобы по-соседски, у Эттера был самый что ни на есть подходящий. Разве мальчишка что-то смыслит в стирке? А кому еще, кроме него, за такое дело взяться? Дедушке старому? Или сестренке малолетней? Некому у них в доме стирать. Так почему бы молодой соседке не помочь им со стиркой — за лишний ломоть хлеба, кочан капусты да малую толику соли? Ничего удивительного, что Эйтье то и дело к соседям с узелком шастает. Подолгу ведь не засиживается…
Эйтье и сегодня не намеревался засиживаться. Домой он собирался вернуться засветло, задолго до наступления комендантского часа. Он уже совсем было надумал уходить, когда дверь распахнулась настежь, и в ее проеме показался Домар — губы трясутся, весь белый, в лице ни кровинки.
— Дейгена взяли! — выпалил он.
Ланна, едва привстав, вновь опустилась на лавку.
— Фью-ю-ю-ю… — махнул рукой Эйтье. — И за что ж его эгеры замели? Слишком много на лапу брал или со счетами мухлевал?
— Сведения добывал для летучего отряда, — произнес Домар, все еще задыхаясь от быстрого бега, и без сил привалился к стене.
— Да иди ты… — ошеломленно выдохнул Эттер.
— Точно тебе говорю, — помотал головой Домар. — Для того здесь и остался. Прямо под носом у эгеров все проворачивал… Моллег, сволочь, донес. Вроде как выследил его случайно или подстерег… какая теперь разница!
Для Дейгена и впрямь разницы никакой.
Для Дейгена, которому Эйтье не далее как вчера желал испробовать на своей шкуре все радости каталажки и всю приятность петли на шее. Для Дейгена, который отлично знал, что его ждет в случае провала, не мог не знать — ведь он присутствовал при допросах. Всякий раз присутствовал — он же переводчик…
Ланна так и не произнесла ни слова. Даже в лице не переменилась. Только сцепленные вместе пальцы стискивались все сильнее и сильнее.
— Ланна, погоди… погоди же… — торопливо бормотал Эйтье. — Вытащим мы его… прежде времени не хорони… вот как есть вытащим…
Домар покачал головой:
— Поздно. Комендант, трупоед клятый, сразу его в подвал поволок. Очень уж ярился, что Дейген его вокруг пальца обвел. А из подвала дорога известная — не на расстрел, так на виселицу.
— По дороге отобьем! — упрямо дернул ртом Эттер.
— Уходить тебе надо, Ланна, — сказал Домар так, словно Эйтье и не говорил ничего. — Прямо сейчас. И тебе, и матери с отцом. Пока еще можно уйти.
Ланна сидела недвижно, будто не слышала его.
— Уходить надо. — Домар ухватил девушку за плечи и с силой встряхнул. — Все ведь знают, что у вас любовь была, вон даже свадьбу играть собирались — а ну как настучит кто? Да тот же Моллег хотя бы! Или другая какая гнида найдется…
— Так ведь Ланна же не знала ничего… — с трудом вымолвил Эйтье, чувствуя где-то внутри тяжелый ледяной комок.
— А коменданту какая печаль, знала или не знала? — развернулся к нему Домар. — Так он и поверит, что Ланна с Дейгеном не для отвода глаз порвала, а на самом деле! Что Дейген ни одной живой душе не сказался и ей тоже! А хоть бы и поверил — думаешь, Лан это поможет? Ты с чего взял, умник, что мясник этот ее спрашивать будет? Он не ее, он его спрашивать будет! Поставит Ланну перед ним — вот тебе, друг ситный, невеста твоя, и если язык ты не развяжешь, то сам знаешь, что ней станется. Этого ты Дейгену желаешь? Или Ланне?
Эттера передернуло.
— Наконец-то головой думать начал, — тяжело бросил Домар. — И на том спасибо. Собирайся, Лан. Времени у тебя всего да ничего. А Эйтье…
— А что — Эйтье? — огрызнулся мальчишка. — Я Дейгену никто и звать никак. Заноза в заднице. В любимчиках у него не хаживал, да и не за что было — с моими-то отметками. Меня ловить-хватать никто не вздумает, чтоб на него надавить. Так что мне убегать резону нет. Я-то как раз остаюсь. Разузнаю, что смогу. Слышишь, Лан? Вот тебе самое честное слово, зарок поперек ладони — я что-нибудь придумаю, слышишь?
Ланна кивнула ему — по-прежнему молча. Слова не шли с языка. Она не могла заставить себя заговорить. Не могла заставить себя коснуться губами его имени — Дейген. Будто, пока она молчит, пока не притрагивается губами к беде, эта беда как бы невзаправду, как бы не здесь, не сейчас, не с Дейгеном, но стоит Ланне назвать ее по имени, и она станет сбывшейся.
Дейген, Дейген, Дейе…
Как же нравилось Ланне его имя в той, прежней жизни, которая называется «до войны»! Как нравилось то и дело окликать его — просто для того, чтобы произнести вслух «Дейе»! Еще до того, как он сказал ей, что любит, раньше, до того, как они в первый раз поцеловались… да она ведь и не надеялась понравиться ему, это вокруг все видели, что Дейген в ней души не чает, а она не видела, ведь она любила, а любовь слепа… не видела, не надеялась, мечтать не смела, что когда-нибудь поцелует его, — зато она могла звать его по имени, касаться этого имени губами, это была ее тайна, ее поцелуй… Дейе…
Как же недолго они были счастливы — и как ослепительно! А потом началась война, и Дейген собрался в ополчение. Его не взяли — здоровьем не вышел. В те дни Ланна радовалась, дуреха, — сколько женихов и мужей ушли на фронт, сколько по ним слез пролито, а ее Дейген с ней, и ей не придется бессонными ночами молиться, чтобы только живым вернулся. Лучше она помолится за того офицера с призывного пункта — измотанного, с серым от недосыпания лицом… это он говорил с Дейгеном, и после этого разговора Дейе уже не пытался никому доказывать, что он здоров, — так пусть офицер в заношенном мундире вернется к той, кто его ждет, пусть вернется живым!
А потом пришли эгеры, и мир для Ланны почернел.
Гадко было радоваться, что твой жених с тобой, покуда чужие женихи воюют, это Ланна понимала. И ругала себя ругательски — но все равно радовалась. До того дня, когда Дейген пошел на службу к захватчикам.
Он с ней и словом не перемолвился тогда. А если бы и попробовал что-то сказать, как-то оправдаться… она и сама не знала, что бы она тогда сделала. И не узнала. Он просто натолкнулся на ее взгляд и остановился. А потом молча развернулся и ушел. Никогда ей этого не забыть. Как блестели его новехонькие сапоги, когда он шел через площадь, как ветер шевелил его волосы, как она смотрела ему в спину… как они все смотрели…
Ее жалели. При ней никогда не заговаривали о Дейгене. И сама она никогда о нем не говорила. Но как избыть чудовищный стыд, как избыть вину? Что делать с неотступным отвращением к самой себе? Говорят, в старину в иных краях в голодные годы людей ели… наверное, так и было на душе у тех, кто узнал, что накормили его человечиной: не знал, что совершил непрощаемое, и нет вины в неведении, а простить себя нельзя, ничем сделанного не воротишь и не смоешь, и никогда, никогда оно не забудется…
А самое мерзкое — это сны. Сны, в которых нет войны, нет эгеров, и Дейе смеется, ловя губами вишни прямо на ветке, и у Ланны сердце щемит от нежности… а поутру вся подушка мокрая от слез, и Ланна не знает, кого она ненавидит сильнее, Дейгена или себя.
Тогда ей казалось, что это пытка, что длиться она будет вечно и ничего страшнее быть не может.
Тогда она думала о себе.
А сейчас она не может себя заставить подумать о себе.
Она думает об усталом офицере, который говорил с Дейе — с глазу на глаз говорил. О том, что Дейе никогда не жаловался на здоровье.
И о том, как Дейе шел через площадь…
После того как Экард распорядился повесить четверых туземцев, посмевших не явиться по приказу комендатуры на показательную экзекуцию, пропускать казнь не отваживался никто. Они все были здесь — угрюмая, плотно спрессованная толпа.
Именно то, что нужно Экарду дей Гретте.
Оцепление удерживало толпу в повиновении, как и всегда. Туземцы почти не обращали внимания на солдат. Для здешнего быдла вид оцепления был настолько уже привычен, что солдаты казались толпе наверняка скорее декорацией, чем действующими лицами. И только Экард знал, какой спектакль будет вскорости разыгран на этой площади.
Потому что у коменданта дей Гретте не было выхода.
Он должен был заставить Дейгена говорить. Любой ценой.
Разумеется, это было для Экарда личным противостоянием. Слишком личным. А разве могло не быть? Проклятый полукровка провел его, как желторотого новобранца. И если бы не случайность… это просто в голове не укладывается! Ну не может какой-то тупой варнаэ обмануть эгера, у него на это просто мозгов не хватит! Нет, это эгерская кровь Дейгену помогла — та самая, от которой он отрекся! Его —