– Вы настаиваете на перемирии и ведении переговоров о мире в то время, когда ваши войска капитулируют, когда ваши солдаты и офицеры сотнями и тысячами сдаются в плен.
Кребса передернуло.
– Где? – быстро спросил он.
– Везде.
– Без приказа? – удивился Кребс.
– Наши наступают – ваши сдаются.
– Может быть, это отдельные явления? – цеплялся за соломинку немецкий генерал.
И как раз в этот миг донесся грохот залпа «катюш». Кребс даже съежился.
Беру газету и читаю вслух сообщение агентства Рейтер о неудачном дипломатическом маневре. Гиммлера, который с помощью Бернадотта – члена шведской королевской семьи – стремился вступить в переговоры с влиятельными, людьми Англии и с британским правительством. Гиммлер через Бернадотта передавал, что фюрер конченный человек, как политически, так и физически.
– «В сложившейся ситуации, – читал я, – руки у меня свободны. Желаю предохранить возможно большую часть Германии от русского вторжения, я готов капитулировать на Западном фронте, чтобы тем самым войска западных держав смогли как можно быстрее продвинуться на восток. В противоположность этому я не намерен капитулировать на Восточном фронте. Я всегда был и остаюсь заклятым врагом большевизма». Так заявил Гиммлер англичанам, – заметил я и продолжал читать:
– «Благодаря вмешательству Советского правительства американцы и англичане отказались вести с Гиммлером сепаратные переговоры, о чем поставили в известность Советское правительство…»
Смотрю на неудачливого парламентера. Кребс явно удручен. Глядя в пол, он бормочет:
– Гиммлер на это не был уполномочен. Мы этого боялись. Гиммлер не знает, что фюрер покончил с собой.
– Но ведь вам известно, что Гиммлер по радио назначал пункты для сепаратных переговоров с нашими союзниками?
– Это частное мероприятие, – ответил Кребс, – на других основаниях. – И, помолчав, добавил: – В случае полной капитуляции мы не сможем избрать свое правительство.
Немец-переводчик вмешивается в разговор;
– Берлин решает за всю Германию.
Кребс его тут же обрывает:
– Я сам говорю по-русски не хуже вас. – И, обращаясь ко мне уже на русском языке быстро заговорил: – Я боюсь, что убудет организовано другое правительство, которое будет против решений Гитлера. Я слушал только радио Стокгольма, но мне показалось, что переговоры Гиммлера с союзниками зашли далеко.
Этими словами Кребс выдал себя с головой. Руководство третьего рейха знало о переговорах Гиммлера, оно было убеждено, что наши союзники соблазнятся на предложение Гиммлера, а Советское правительство примет предложение Геббельса Бормана. Как нам было известно, Герман Геринг нацеливался с такой же миссией на американцев, конкретно на Эйзенхауэра, но его попытки потерпели неудачу.
Герман Геринг – правая рука Гитлера, создатель и командующий нацистской авиацией. Это он заявил когда-то, что на территорию Германии не упадет ни одна бомба. Что осталось от его хвастливых заявлений? После войны я видел фотографию: Геринг стоит перед международным трибуналом в Нюрнберге и дает показания. Толстяк заметно похудел. Он – подсудимый. А когда-то он выступал как обвинитель – самоуверенный, наглый.
Это было в Лейпциге в 1933 году на позорном судебном процессе над Димитровым после провокационного поджога рейхстага.
А теперь он сам стоит в качестве обвиняемого, похудевший и опустившийся, чувствуя безнадежность. Рядом с ним – Риббентроп, Кейтель, Кальтенбруннер… Главари гитлеровской банды не избежали справедливого возмездия…
Но вернемся к переговорам.
После короткой паузы Кребс снова повторил о необходимости создания нового германского правительства, что задача нового правительства – заключить мир с державой-победительницей, то есть с СССР.
Я дал понять Кребсу еще раз, что действия правительств США и Англии согласованы с нашим правительством, что демарш Гиммлера я понимаю как неудачный дипломатический шантаж. Что касается нового правительства, то мы думаем так: самое авторитетное немецкое правительство для немцев, для нас и наших союзников будет то, которое согласится на полную капитуляцию.
– Ваше так называемое «новое» правительство, – сказал я, – не соглашается на общую капитуляцию потому, что связало себя завещанием Гитлера и намерено продолжать войну. Ваше «новое» правительство или «новый кабинет», как назвал его Гитлер в своем политическом завещании, хочет в будущем выполнять его волю. А его воля заключается в следующих словах завещания: «Чтобы Германия имела правительство, состоящее из честных людей, которые будут продолжать войну всеми средствами…» – Я показываю Кребсу эти строчки. – Разве из этих посмертных слов Гитлера не видно, что, отрицая общую капитуляцию, ваше так называемое «новое» правительство хочет продолжать войну?
Время потянулось еще медленнее. Но приходилось сидеть и ждать решений Москвы. Переходим к частным разговорам.
– Где сейчас генерал Гудериан, с которым я в тридцать девятом году встречался в Бресте? – поинтересовался я. – Он тогда командовал танковой дивизией.
– Гудериан был начальником штаба сухопутных войск Германии до пятнадцатого марта, затем заболел и сейчас находится на отдыхе. Тогда я был его заместителем.
– Болезнь Гудериана дипломатическая, политическая или военная хитрость?
– О своем бывшем начальнике я не могу говорить плохо, но нечто в этом роде было.
– Вы все время находились в ставке?
– Я работал начальником отдела боевой подготовки. Я был также в Москве и до мая сорок первого года замещал там военного атташе, а затем меня назначили начальником штаба армейской группы на Востоке.
– Значит, это в Москве вы научились русскому языку, и с вашей помощью Гитлер получал информацию о Советских Вооруженных Силах? Где вы были во время Сталинградского сражения и как вы к нему относитесь?
– Я был в это время на Центральном фронте, у Ржева. Ужасно – этот Сталинград! С него начались все наши несчастья… Вы были в Сталинграде командиром корпуса?
– Нет, командующим армией.
– Я читал сводки о Сталинграде и доклад Манштейна Гитлеру.
Долгая пауза. Чтобы прервать молчание, я спросил:
– Почему Гитлер покончил жизнь самоубийством?
– Военное поражение, которого он не предвидел. Надежды немецкого народа на будущее потеряны. Фюрер понял, какие жертвы понес народ, и, чтобы не нести ответственности при жизни, решил умереть.
– Поздно понял, – заметил я. – Какое было бы счастье для народа, если бы он это понял пять-шесть лет назад…
Беру завещание Гитлера и читаю вслух:
– «Хотя в годы борьбы я считал, что не могу взять на себя такую ответственность, как женитьба, теперь, перед смертью, я решил сделать своей женой женщину, которая после многих лет настоящей дружбы приехала по собственному желанию в этот уже почти окруженный город, чтобы разделить мою судьбу.
Она пойдет со мной на смерть по собственному желанию, как моя жена, и это вознаградит нас за все, что мы потеряли из-за моей службы моему народу».
Обращаюсь к Кребсу:
– Ева Браун как будто не арийской крови. Как же это Гитлер отошел от своих принципов?
Кребс поморщился и ничего не сказал.
Мне пришлось добавить:
– Жаль! Может быть, провести телефон из этого дома к Геббельсу? – переменил я тему разговора.
– Я буду очень рад, – встрепенулся Кребс. – Тогда и вы сможете говорить с доктором Геббельсом. Я готов послать с вашими телефонистами своего адъютанта это поможет.
Позвонил маршал Жуков, я доложил, что Кребс с 15‑го марта – начальник генерального штаба, читаю по телефону документ Геббельса о полномочии Кребса.
Мы договорились, что полковник, сопровождавший Кребса, и немецкий переводчик возвратятся к себе, чтобы установить прямую телефонную связь с имперской канцелярией. С ними ушли два наших связиста – офицер и рядовой, которых выделил начальник штаба армии.
К этому времени ко мне на КП прибыли член Военного совета армии генерал-майор Пронин, мой первый заместитель генерал-лейтенант Духанов, начальник оперативного отдела полковник Толконюк, начальник разведки полковник Гладкий, его заместитель подполковник Матусов и наш переводчик капитан Кельбер.
Мы перешли в соседнюю комнату, приспособленную под столовую. Принесли чай, бутерброды. Все проголодались. Кребс тоже не отказался. Взял стакан и бутерброд. Я заметил, как дрожат у него руки.
Сидим уставшие. Чувствуется близость конца войны, но ее последние часы утомительны. Ждем указания Москвы.
А фронтовая жизнь шла своим чередом. Штаб армии предупредил войска, в первую очередь армейских артиллеристов, что надо быть готовыми к продолжению штурма. Разведчики вели наблюдение за противником, его резервами, снабжением. В подразделения подвозили боеприпасы и горючее. Саперы строили и улучшали переправы через канал Ландвер. Я иногда уходил от Кребса в соседние комнаты, чтобы дать указания и утвердить распоряжения штаба.
Командирам корпусов и дивизий было четко сказано, что переговоры ведутся как положено, а войска должны быть готовы немедленно, по первому сигналу возобновить штурм. Получалось так: Геббельс, Борман и Кребс хотели оттянуть время в свою пользу – авось русские начнут перепалку с союзниками… А мы это же самое время использовали для того, чтобы получше подготовиться и одним ударом завершить штурм Тиргартена, если капитуляция не состоится.
Разговор с Кребсом возобновился. Хотелось проникнуть в тайны руководителей третьего рейха, в их замыслы и надежды, тем более, без ответа Москвы прекратить переговоры с Кребсом я не мог. Кребс, конечно, все знает, но ничего толком не скажет, из него надо суметь выудить все, что можно, ведя беседу, сопоставляя его ответы на вопросы:
– Где сейчас Герман Геринг?
Кребс встрепенулся, будто его разбудили:
– Геринг? Он – предатель, его фюрер терпеть не может. Геринг предложил фюреру сдать ему управление государством, фюрер исключил его из партии… – И тут же поправляется: – Гитлер перед смертью исключил его из партии, о чём он пишет в завещании.