— Бастурму попозже? — понимающе мурлыкал официант.
— М-м-мда!
Насытившись и слегка захмелев, мы благожелательно осматривали зал. Красавицы наши, измученные модельным аскетизмом, слегка оживали, на их впалых щечках играл румянец.
— Хересу! Бочку хересу! — крикнул я официанту, и бочка приплыла. Погас свет, во тьме заходил лучистый прожектор. И со сцены ударила песня «Вива Испания» — самая удалая, самая популярная в том сезоне, и все, вскочив с мест, выстроились и запрыгали цепочкой, вместе с Колпашниковым, выкрикивая в упоении: «Э вива Испания!». Не знаю, были ли в зале испанцы — вполне хватало нас. В те славные годы иностранцы еще не повышибали нас из всех кабаков, как это случилось в семидесятые. «Вива Испания!»
Мы еще не отдышались, как рядом появился гардеробщик Иван Палыч:
— Там вашего писателя вяжут! — дружески сообщил он.
Мы кинулись вниз по знаменитой лестнице архитектора Лидваля. Андрей был распростерт на мраморном полу. Четыре милиционера прижимали его конечности. Голова же его была свободна и изрыгала проклятия.
— Гады! Вы не знаете, кто такой Иван Бунин!
— Знаем, знаем! — приговаривали те.
Доброжелательные очевидцы сообщили подробности. Андрей, сойдя с лестницы, вошел в контакт с витриной, осерчавши, разбил ее и стал кидать в толпу алмазы, оказавшиеся там. Набежали милиционеры, и Андрей вступил, уже не в первый раз, в неравный бой с силами тоталитаризма.
— Небось, Бунин Иван Алексеич не гулял так! — сказал нам интеллигентный начальник отделения, куда вскоре нас привели.
— Ну как же! — воскликнул я. — Вспомните: в девятом томе Иван Алексеич пишет, что однажды Шаляпин, Федор Иваныч, на закорках из ресторана нес его!
— Ну тогда другое дело! — воскликнул начальник.
И тут в это невыразительное подвальное помещение вошли, сутулясь и слегка покачиваясь (видимо, от усталости), наши спутницы.
— Вот девушки хорошие у вас! — окончательно подобрел начальник.
И мы вернулись за наш столик! Увидев нас, Саня Колпашников радостно вскинул свой золотой саксофон.
— Моим друзьям-писателям и их очаровательным спутницам!
И грянуло знаменитое «Когда святые маршируют»! Мы снова бросились в пляс. Чем заслужили такое счастье тогда? Наверное, это был аванс, и мы потом постарались его отработать.
Удивительно, что писатель Аксенов, Василий Павлович, тоже оказался участником тех событий. В тот самый вечер он тоже находился в «Европейской», но в ресторане «Крыша», расположенном на пятом этаже, и сделанном точно самим Лидвалем. Ресторан этот тоже был знаменит, но считался попроще. Василий Павлович спускался уже вниз со знаменитой Асей Пекуровской, первой женой Сергея Довлатова, бывшего тогда в армии и в разводе с Асей... Аксенов и Ася спорили о том, остались ли писатели в Питере, или уехали все в Москву.
— Назовите кого-нибудь! — требовал Аксенов.
И тут они увидели распластанного Битова.
— Вот, пожалуйста, один из лучших представителей петербургской прозы! — указала Ася, и они пошли на такси. Об этом я узнал через много лет из уст Аксенова и снова восхитился: какая же бурная тогда была жизнь!
Сейчас я иногда бываю в «Европейской». Но на тот гонорар можно выпить только полчашечки кофе. Поэтому богема гуляет теперь в другом месте, не менее знаменитом.
«Бродячая собака»
Если мы вернемся сейчас обратно на площадь, увидим, что правой своей рукой бронзовый Пушкин указывает на дом, где был — и работает сейчас знаменитый артистический подвал «Бродячая собака». Красавец-дом, как и многие дома вокруг, выстроен по рисунку Росси в стиле строгого классицизма. Много было тут славных жильцов. Но самые знаменитые «жильцы» — подвальные.
Открыл «Бродячую собаку» неутомимый театральный деятель Пронин в ночь с 1911 на 1912 год. И кого только не было здесь! Весь цвет декаданса, Серебряного века, футуризма был тут — высказывался, выставлялся, напивался, влюблялся, расставался, дрался, но главное — блистал. Многих настигла тут слава — кого заслуженная, а кого — скандальная.
Ахматова, одна из признанных красавиц и обольстительниц той поры, читала там:
Все мы бражники здесь, блудницы,
Как невесело вместе нам!
На стенах цветы и птицы
Томятся по облакам.
Ты куришь черную трубку,
Так странен дымок над ней.
Я надела узкую юбку,
Чтоб казаться еще стройней.
Навсегда забиты окошки:
Что там — изморозь или гроза?
На глаза осторожной кошки
Похожи твои глаза.
О, как сердце мое тоскует!
Не смертного ль часа жду?
А та, что сейчас танцует,
Непременно будет в аду.
Много коварных обольстительниц было там. Одна из них — роковая красавица Глебова-Судейкина, жена художника Судейкина. А «черную трубку» курит, вероятно, Николай Гумилев, муж Ахматовой, приводящий ее сюда и на ее глазах крутивший романы. Какой-то надрыв, безусловно, был в этом подвале. Пир во время чумы. Точней — пир в предчувствии чумы. До революции, которая уничтожит это все, оставалось немного. И это чувствовалось в воздухе. Одним из зачинщиков здешней гульбы был граф Алексей Толстой. Светский шалопай, будущий великий советский писатель. Были и выступали тут Северянин, Мандельштам, Блок, Кузмин. Бальмонт, Белый, Чуковский, Сологуб, Тэффи, Аверченко. Здесь провозглашал свои манифесты лидер футуристов Маринетти, Маяковский с присущим ему накалом выступал тут, что и привело в конце концов к закрытию «Бродячей собаки».
Знаете ли вы, бездарные, многие,
Думающие, лучше б нажраться как, —
Может быть, сейчас бомбой ноги
Выдрало у Петрова поручика!..
Произошел скандал, кто-то вызвал полицию. На другой день был обыск и нашли дюжину запрещенных бутылок (по случаю войны тогда был сухой закон), и в начале марта 1915 года подвал закрыли. Почти — навсегда. Во всяком случае, никто из его гостей того времени больше сюда не вошел.
И лишь в 1991 году усилиями жизнерадостного подвижника Владимира Александровича Склярского подвал снова был открыт и сразу снова попал в историю. В дни путча в Петербурге оказались участники «Конгресса соотечественников», представители лучших русских фамилий, и в эмиграции тоже сделавшие немало, в том числе и для славы России. Ситуация была весьма напряженной. Ждали всего, в том числе и военного захвата города путчистами. И тем не менее высокие гости не испугались и приехали в только что открытую, еще не обустроенную «Бродячую собаку» — и их встретили аплодисментами еще на улице. Петербургская жизнь, насильственно разорванная, была восстановлена.
Среди множества гостей был граф Орлов, а также молодые и прелестные Елизавета Голицына и Екатерина Оболенская. Встречал их, среди прочих, Никита Алексеевич Толстой, сын Алексея Толстого, одного из зачинщиков «Бродячей собаки». История сомкнулась. «Собака» ожила. И теперь тут опять бушует богема, и усталые ноги опять несут тебя туда. Посидишь, увидишь своих, выпьешь и поймешь, что жизнь еще не прошла. А если и прошла, то не мимо. За этим домом Итальянская улица простирается между Фонтанкой и каналом Грибоедова — и заканчивается узким мостом через канал. На мосту в любую погоду, даже в холод, играют бедные — а может быть, и не такие уж бедные — музыканты.
5. БОЛЬШАЯ МОРСКАЯ И МАЛАЯ
В знаменитый Невский проспект вливаются, как ручейки в реку, другие знаменитые улицы. И одна из самых знатных — Большая Морская. Эта улица — одна из немногих кривых улиц Петербурга, и в то же время она из самых богатых, самых респектабельных и самых красивых. Кривая она потому, что дома морской слободы, заселенной поначалу работающими в Адмиралтействе строителями кораблей, строились вдоль берега кривой реки Мойки. Почему она богатая и знаменитая — об этом придется рассказать.
Про угловые дома Невского и Большой Морской вы уже много знаете, но слава Большой Морской ими не исчерпывается. Дом № 2, примыкающий к арке Главного штаба, ведущей на Дворцовую площадь, был когда-то Министерством иностранных дел. В доме № 4 жил знаменитый химик Дмитрий Иванович Менделеев. В доме № 6, где была гостиница «Франция», останавливался Иван Сергеевич Тургенев. В доме № 8 был ресторан «Малоярославец», в котором устраивались традиционные «обеды беллетристов», где бывали Мамин-Сибиряк, Григорович, а один раз даже Чехов.
Угловой дом этого отрезка Большой Морской называется «котоминским» по имени владельца — купца, выстроен самим Стасовым.
Но основная часть Большой Морской тянется, плавно изгибаясь, по другую сторону Невского. Это, безусловно, самая шикарная улица города, что сохранилось, кстати, и по сегодняшний день. Здесь всегда было весьма престижно бывать, а тем более жить, и все знаменитости всех веков стремились на Большую Морскую. Но даже знаменитостям эта улица не всегда была по карману. Можно назвать любую знаменитость Санкт-Петербурга — и обязательно их жизнь как-то связана с этой знаменитейшей из улиц. Как известно, тут был огромный деревянный дворец Елизаветы, в котором прожила «бедной родственницей», женой бесправного тогда племянника Елизаветы Петра будущая великая Екатерина II.
На месте одного из ближайших к Невскому домов, на углу Кирпичного переулка, была мастерская Фальконе, где он вылепил «Медного всадника». Теперь на этом углу знаменитый «дом Жако» — именно тут архитектор Жако придумал и впервые в истории архитектуры сделал «эркеры», закрытые балконы.
В этом доме вскоре после его постройки открылся знаменитый своей изысканной кухней ресторан Леграна. Один из мемуаристов тех лет пишет: «Однажды, часу во втором, зашел я в известный ресторан Леграна, в Большой Морской. Я вошел в бильярдную и сел на скамейку. На бильярде играл с маркером небольшого роста офицер, которого я не рассмотрел по своей близорукости. Офицер этот из дальнего угла закричал мне «Здравствуй, Лонгинов!» и направился ко мне; тут я узнал Лермонтова в армейских эполетах с цветным на них полем. Он рассказал мне об обстоятельствах своего приезда, разрешенного ему для свидания с бабушкой».