Помню, как еще школьником, вместе с отцом, уже из последних сил мы карабкались по грохочущим узким железным лесенкам внутри купола. И вылезли, наконец, на круглый балкончик над главным куполом, рядом с совсем маленькой башенкой, на которой стоит огромный крест. Открывшийся вид заставил нас забыть об усталости. Великий город, прежде ощущаемый лишь по частям, отсюда виден весь, прекрасный, согласованный внутри себя, гармоничный настолько, словно создан он не людьми, а природой. Прежде только ей удавались такая симметрия, гармония, согласованность частей, совершенство.
Торчат золотые шпили Адмиралтейства и Петропавловского собора, за Невой видны Академия наук, университет, высокий Князь-Владимирский собор на Петроградской стороне. За аркой Сената и Синода видна выстроенная на острове Новая Голландия, дальше — залив, где в хорошую погоду удается разглядеть даже маленький купол Кронштадтского собора. К югу видны купола Никольского. За Мариинским дворцом в дальнем конце площади видны вдали Московские Триумфальные ворота, и у самого горизонта, как облака, поднимаются Пулковские высоты и купола Царского Села, ныне города Пушкина. С недалекого Невского поднимаются купола Казанского собора и костела Святой Екатерины, за ними вдали видна пышная громада Смольного. Кавалькада на арке Главного штаба на Дворцовой площади при взгляде с купола кажется совсем рядом и выглядит крупнее, чем снизу.
Как и положено великому творению, собор играл свою роль и в следующие эпохи. Во время блокады именно он способствовал чудесному спасению шедевров и драгоценностей, вывезенных из Петергофа, Павловска, Гатчины, Пушкина перед захватом их немцами. Возможно, это миф, но мифы возникают не на пустом месте. Поначалу мысль о хранении в соборе этих ценностей показалась дикой: ведь это самое заметное для вражеской артиллерии здание города. Но потом один опытный артиллерист подсказал: купол Исаакия — самый удобный ориентир для прицела, поэтому он-то наверняка будет немцами не разрушен. Так и вышло — ни одного прямого попадания в собор не было, хотя на огромных мраморных колоннах видны щербины от осколков, и у цоколя колонн установлена надпись: «это следы одного из 148 478 снарядов, выпущенных фашистами по Ленинграду».
С двух сторон от собора расположены две самых знаменитых конных статуи Петербурга. Спустимся, наконец, с собора, чтобы разглядеть их поближе. С одной стороны, на Сенатской площади примыкающей к широкой Неве, стоит, зеленый от окиси, Медный Всадник. Это памятник Петру Первому, и более гениальной аллегории на тему «страна и царь», «победитель и побежденный», «правитель и народ» в мире не существует. Скульптор Фальконе показал Петра Первого в бронзе, а Пушкин в поэме «Медный Всадник» выразил его суть в словах.
Кто неподвижно возвышался
Во мраке медною главой,
Того, чьей волей роковой
Под морем город основался...
Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе!
Какая сила в нем сокрыта!
А в сем коне какой огонь!
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
О мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной,
На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы?
С другой стороны громадного Исаакия, на замкнутой им Исаакиевской площади, стоит другой замечательный конный монумент — памятник Николаю I. Общий рисунок памятника создал Монферран, а шестиметровую конную статую царя сделал Клодт. Скульптура выполнена мастерски, и держится она, как и Медный Всадник, только на задних ногах коня. Сильный, грациозный наездник в красивой форме кавалергардского полка, на мощной, но укрощенной лошади, безусловно, производит впечатление. Все силы народа и стихий подчинены императорской воле. Конь, олицетворяющий эти силы, управляется твердой рукой, натянувшей узду именно так, чтобы конь не терял огня, но чувствовал руку.
Эта идея соразмерности, сбалансированности свободы и власти, нужной для процветания государства, выражена гениально. Памятник полностью соответствует образу Николая I и времени его царствования. Хотя такого порыва, такой мощи, как у Медного Всадника, здесь нет. Так быть и должно. Николай I известен как рачитель порядка, регулярности во всем. Четыре барельефа на постаменте отражают наиболее важные эпизоды его царствования.
Барельеф «14 декабря 1825 года» изображает день восстания декабристов. Николай изображен в окружении верных ему войск, передающим в этот тревожный день своего младенца-наследника в протянутые руки преданных ему солдат. Наследник этот — будущий царь-реформатор (столь непохожий во всем на отца) Александр II, убитый народовольцами в 1881 году. Кстати — это единственное в России скульптурное изображение Александра II. Другой барельеф — участие Николая I в подавлении «холерного бунта» простолюдинов на Сенной площади.
Слухи о том, что врачи не лечат от холеры, а своими лекарствами отравляют людей, привели к бунту, разгрому больниц и убийствам врачей. Николай смело приехал на Сенную, в самую гущу бунта, вышел из коляски — и усмирил всех своим знаменитым страшным взглядом. О взгляде этом ходили легенды. Николай на глазах у всех выпил склянку того самого лекарства. Народ успокоился.
Царствование Николая прославилось необыкновенно строгостью. Он одел в мундиры не только военных, но и служащих всех других ведомств. Многое, доступное прежде, при нем было запрещено. В частности, запрещалось курение на Невском. Время от времени царь проносился по Невскому в своей повозке, и от его взгляда нарушители чуть не падали в обморок. Что удивительно и похоже на легенду — царь имел настолько феноменальную память, что узнавал даже чиновника средней руки, вспоминал его фамилию, и вскоре следовало неотвратимое наказание. Одно время на памятнике Николаю была доска «Русскому храброму воинству от обывателей Большой Морской».
Кроме официальных петербургских мифов по городу ходит и много неофициальных. Вольный городской фольклор высмеивает официальное высокомерие и пышность, у него несколько иной взгляд на историю Петербурга.
Конфликт самодержца Петра и бедного Евгения, погибшего в столкновении с ним, — тема поэмы Пушкина «Медный Всадник». Имперские задачи и жизнь простых горожан находятся отнюдь не в полном согласии — со времен петровых до нынешних дней. Помню, в советское время деятельность властей отнюдь не вызывала того восторга, о котором писали газеты. Еще школьником я слышал насмешливые строки, которые часто повторяли гости родителей: «Куда ты скачешь, гордый конь, и где отбросишь ты копыта?» Конфликт государства и личности, увы, неизбежен. Помню, в дни трехсотлетия Петербурга, который принято было считать большим праздником для горожан, в парадную часть города допускались лишь вип-персоны. Как раз в эти дни я ждал плотника, который обещал починить мою сломанную дверь, — но в центр, где я живу, его скромную повозку не пропустили, поскольку центр был закрыт. Была гостеприимно открыта лишь моя дверь, причем днем и ночью. Собрав груду фактов подобного рода, я написал статейку: «Медный Всадник опять победил».
Гораздо больше насмешек досталось Николаю I, который явно подражал Петру, особенно в жестокости, но отнюдь не достиг тех успехов и кончил свои деяния поражением России в Крымской войне. На следующий день после открытия памятника на сгибе правой конской ноги была повешена доска с намалеванной надписью «Не догонишь!». Сразу же возникла присказка, которая дожила и до наших дней — я слышал ее от родителей, гуляя с ними по Исаакиевской площади: «Дурак умного догоняет, да Исаакий мешает!».
Мариинский дворец
И конечно, главное на площади здание в нашей истории — Мариинский дворец за спиной памятника Николаю I. Раньше здесь была школа гвардейских прапорщиков, которую закончил Лермонтов. Потом Штакеншнейдер, любимый архитектор Николая I, выстроил на этом месте дворец для царской дочери Марии к ее бракосочетанию с герцогом Лейхтенбергским. Николай бравировал простотой своего быта и в то же время был склонен к возвышенному, многозначительному. И Штакеншнейдер это чувствовал и исполнял. Штакеншнейдер был также любимым архитектором знати той поры. Почему-то особенно во времена правителя-диктатора его пристрастия становятся пристрастиями всех приближенных. У Марии была больная нога. И чтобы она могла съезжать в кресле, с первого этажа до верхнего там сделан очень красивый наклонный деревянный пандус, сохранившийся и до наших дней, и даже мне приходилось по нему подниматься наверх, в петербургскую приемную Сергея Миронова, нашего земляка. Однако Мария не любила этот дворец. Вкусы Николая I и Штакеншнейдера склонялись как раз к возведению государственных зданий, а не уютных домов для жилья. К тому же Мария была недовольна тем, что памятник по отношению к дворцу «непочтительно повернут». С 1884 года здесь поселилась Государственная Дума, и поза царя по отношению к Думе тоже не раз вызывала комментарии. С тех пор там живут только государственные учреждения.
С Мариинским дворцом связаны самые бурные события и новейшей истории. В советское время тут был Ленинградский Исполком, потом обосновалось Законодательное собрание. Демократические выборы 1990 года привели к тому, что в Законодательном собрании аккуратных и дисциплинированных партийных депутатов сменила публика абсолютно другая, шумная и разношерстная. В основном все были настроены демократически, жаждали перемен. Впервые за все время существования этого здания тут замелькали джинсы, свитера. Все стремились выговориться, сказать то, что у всех накипело и что прежде высказать было невозможно. Здесь взошла звезда Собчака — никогда раньше демократ не поднимался в нашем городе так высоко. В дни путча 1991 года именно Мариинский дворец был центром сопротивления. Партийный Смольный хоть и безмолствовал, но путчистам явно сочувствовал, и их ждали. Помню, я оказался на площади в тот день, когда к Белому Дому в Москве подступали танки. И танков вот-вот ждали и здесь. Окна Мариинского дворца были распахнуты, оттуда неслись пламенные речи — депутаты призывали народ не подчиняться путчистам, и толпа возбужденно шумела. Наиболее решительные перешли к делу. Какой-то маленький, но решительный человек с бородой, подняв руки, остановил троллейбус, заставил водителя и пассажиров выйти, и потом усилиями активистов троллейбус был развернут поперек улицы, дабы препятствовать входу на площадь танков. Все возбужденно переговаривались, взявшись за руки, вставали в шеренги. Это были счастливые часы молодой нашей демократии, мы чувствовали, что готовы умереть, лишь бы не допустить возвращения старых порядков. К счастью, танки так и не пришли. И в этом заслуга Собчака, главной, ключевой фигуры тех дней.