Сейчас тут снова Законодательное собрание. Прежней экзальтации, прежних страстей тут нет, романтика как-то испарилась. Но порой при решении конкретных дел страсти накаляются. Иногда по разным делам мне приходится здесь бывать, встречаться и беседовать с самыми разными, по их взглядам, депутатами. Прежнего противостояния Смольному тут нет, «ветви власти» нашли подходящий «консенсус». В буфете вкусные пирожки.
Много говорят о «петербургском десанте» в российскую власть. Действительно, в Мариинском дворце начинали свою карьеру и Кудрин, и Греф, и Чубайс. Мой друг драматург Володя Арро тоже был депутатом первого обновленного Законодательного собрания. Он соглашается с тем, что да, многие отсюда «вышли в люди», но в основном, добавляет он, вовсе не те, кто витийствовал на трибунах, а те, что сидели в служебных кабинетах и тихо что-то делали. Небольшой кабинет был тут тогда и у Владимира Путина.
...Но поскольку ни я, и никто из моих знакомых к питерскому победному десанту в Москву отношения не имел, перехожу к событиям более личным.
Всесоюзный институт растениеводства
Моя жизнь тут тоже решалась. На Исаакиевской площади, на двух углах Большой Морской, стоят друг против друга два больших одинаковых здания в стиле «нового ренессанса». Роль их в моем появлении на свет неоспорима. Дома эти выстроены архитектором Ефимовым в 1845 году для Министерства государственных имуществ. Затем здесь был Лесной департамент, потом Министерство земледелия, а с 1920 года — Институт растениеводства, который в тридцатые годы возглавил академик Вавилов. Мой отец приехал к нему в аспирантуру в 1934 году. Он рассказывал, какой восторг испытал тогда здесь, приехав сюда после своей родной деревни, после учебы в провинциальном Саратове, после работы в казахских степях, и вдруг увидав эту площадь во всем ее величии и блеске. Потом ему не раз было тяжело — тридцатые годы особой «лаской» не отличались, но он приходил сюда, видел всю эту красоту — и силы приходили. И он закончил аспирантуру и встретил маму. По воспоминаниям отца, Вавилов как-то не очень считался с Советской властью, жил как барин в шикарной квартире неподалеку отсюда на Малой Морской. Он обожал лучший в городе ресторан «Астория» и нередко брал туда с собой, приучая к хорошему, любимых своих аспирантов. Отец рассказывал, как однажды они вышли из «Астории» на площадь слегка «разгоряченные», и отец, человек и от природы весьма горячий, сказал Вавилову, что выведет через три года новый сорт проса. Вавилов, захохотав, сказал, что это невозможно. Отец уехал в Казань и встретил там мою маму, и вывел новый сорт, что оказалось очень кстати, поскольку началась война, и пшенная солдатская каша варилась как раз из урожайного отцовского проса.
В 1946 году мы приехали в Ленинград (я, как вы догадываетесь, впервые). Помню украшенный цветными фресками Помпейский зал института, выступление отца на защите его докторской диссертации. Я часто ходил сюда по широкой мраморной лестнице, видел красивых, мощных, веселых отцовских коллег из отдела зерновых, из отдела бобовых, из отдела плодовых. Сейчас, проходя мимо этих замечательных домов, радуюсь своему счастливому детству.
Недавно тень перемен коснулась и ВИРа — после того, как отобрали у Исторического архива здание Сената и Синода — под будущий переезд в наш город федеральных учреждений пошла речь и о такой же участи здания ВИРа. Спасло институт лишь то, что здесь находится хранилище знаменитой коллекции семян. Особые условия, необходимые для сохранения коллекции, неукоснительно соблюдались и в блокаду. Сотрудники умирали от голода — но ни одного семечка из коллекции не тронули. Теперь все ждут, как пойдут события. Что будет с ВИРом — то будет и с городом.
Часть Большой Морской улицы за площадью, более удаленная от центра и бурных веяний времени, сохранила патриархальность и снова возвращает нас в историю. Здесь сохранилось значительно больше невысоких старинных домов.
Второй и третий дома от угла выстроены уже знаменитым тогда Монферраном для Павла Демидова. Род Демидовых был самый простой, достиг огромной силы и богатства выплавкой железа для пушек, получил уже дворянские привилегии и почести, но тяга к купеческой роскоши осталась, и Монферран гениально ее угадал. Первый из этих домов построен в стиле пышного барокко, второй — в стиле ренессанса. Второй дом — одноэтажный, украшен наверху тремя горельефами: «Франциск I у умирающего Леонардо да Винчи», «Микеланджело показывает папе Павлу III проект собора Святого Петра» и «Карл I подает Тициану кисть». Таким образом Монферран смело приравнял себя к самым гениальным художникам, а меценатов Демидовых — к великим царствующим особам. Ради справедливости надо отметить, что аллегория эта была далеко не безосновательной. Монферран действительно оставил в память о себе великие творения, включая Исаакий, а Демидовы действительно весьма активно помогали наукам и искусствам. Павел Николаевич, например, дал вольную талантливым крепостным Черепановым, построившим первый русский паровоз. Он учредил «демидовские премии», которые считались наиболее почетной научной наградой в России. Лауреатами «демидовских премий» были хирург Пирогов, математик Чебышев, физиолог Сеченов, ученые-путешественники Литке, Врангель, Крузенштерн, химик Менделеев. По заказу Анатолия Николаевича Демидова Брюллов написал картину «Последний день Помпеи». Выставленная в Петербурге, она произвела настоящий фурор.
Сейчас дом под барельефами тоже не чужд музам — здесь Дом композиторов, и вся новая музыка чаще всего звучит вначале здесь. До недавнего времени здесь можно было встретить замечательно скромного, обаятельного Андрея Петрова, до последних своих дней возглавлявшего Союз композиторов. Чуть дальше, в особняке Половцова, помещается Союз архитекторов.
Набоков
Славу Большой Морской укрепляет и Дом Набокова. Но и до появления здесь Набоковых дом этот имел славную историю. Здесь в юности жил Энгельгардт, впоследствии директор Царскосельского Лицея, так повлиявшего на Пушкина. Затем здесь жил внук Суворова, военный губернатор Петербурга. Затем этот дом купила Елена Ивановна Рукавишникова, из семьи сибирских золотопромышленников. Она вышла замуж за Владимира Дмитриевича Набокова, представителя древнего дворянского рода. У них родился сын Владимир Набоков, ставший всемирно известным писателем. Дом, перестроенный новыми хозяевами, являет собой замечательный образец петербургского модерна — нового стиля, украсившего наш город на границе XIX и XX веков. Для модерна характерен синтез архитектуры и декоративного искусства. Так ярко запомнившийся юному Набокову дом «с цветистой полоской мозаики над верхними окнами» действительно очень красив. Мозаичный фриз с изображением стилизованных тюльпанов и лилий создавался лучшими тогда мастерами. Из застекленного эркера молодой Набоков видел, как на улице упал от выстрела человек. Потом Набоков вспоминал, как их верный и любящий слуга привел чекистов в спальню и указал им тайник, где хранились семейные драгоценности. Отношения Набокова к России, уехавшего за границу еще в юности, всегда были трепетными, сложными, болезненными и нежными. К счастью, его слава прогремела и у нас, когда стали доходить к нам его книги, а потом и выходить его книги, и он еще был жив и успел этой славы вкусить.
Сейчас Набокова в этом доме чтут. Здесь устроен его музей, часто приходят знаменитые гости. Одно время здесь квартировало петербургское отделение международного Пен-клуба, сюда приходили Конецкий, Кушнер, Лихачев и другие славные литераторы нашего города.
Большая Морская — улица гармонии, согласия и взаимного понимания государственных вельмож, финансовых гениев с гениями наук и искусств. Лучшего примера для устройства общества нам не найти.
Домом Набокова эта знаменитая улица не кончается. За построенным в стиле революционного конструктивизма Домом работников связи, где я когда-то бывал студентом на танцах, отличавшихся, кстати, небывалой для тех времен вольностью нравов, Большая Морская сливается с рекой Мойкой и сохраняет только одну, нечетную сторону. Один из домов на этой стороне выстроен на месте бывшей усадьбы Ломоносова. Здесь был пруд и фруктовый сад, за которым ухаживал сам хозяин. Посреди сада была обсерватория. Живя здесь, Ломоносов написал большую часть своих великих трудов. Известно, что он был буйного нрава, конфликтовал со своими соседями-немцами и даже бегал за одним из них с оглоблей. Но столь буйный его характер помогал ему выстоять в неблагоприятной обстановке, сложившейся в академии и вокруг. Сюда приходил скульптор Шубин и здесь изваял самый лучший бюст великого ученого.
На той стороне Мойки виден большой желтый дом Юсуповых, знаменитый больше всего тем, что здесь представители высшей знати вместе с самим Феликсом Юсуповым убили всемогущего Григория Распутина. Сейчас там можно полюбоваться этой сценой, выполненной из воска. Замыкают Большую Морскую, закрывая небо, высокие казармы Полка конной гвардии, о котором мы уже говорили.
Далее Мойка пересекается с Крюковым и Конногвардейским каналами, омывающими запущенную и таинственную Новую Голландию, с высокой каменной аркой над коротким руслом, ведущим в недоступный внутренний водоем, отгороженный свисающей над водой ржавой цепью. Далее простирается тихая петербургская Коломна, район старинных, но бедных домов, сохранившихся в прежнем виде до сих пор.
Дом Гоголя
Малая Морская улица, которая проходит рядом с Большой и почти ей параллельна, мало чем отличается от своей соседки, но есть одна существенная разница — на Малой Морской стоит двухэтажный домик, мало изменившийся с той поры, когда в нем две комнаты на втором этаже снимал Николай Васильевич Гоголь.
Он приехал в Петербург в конце 1828 года юношей, только что окончившим Нежинский лицей, а уехал отсюда в 1836 будучи великим писателем. В Петербурге им созданы почти все его знаменитые творенья — «Вечера на хуторе близ Диканьки», сборники «Арабески» и «Миргород», пьесы «Женитьба» и «Ревизор».