— Началось! — сказал Терентьев и крикнул вбежавшему в блиндаж радисту, чтобы тот скорее связался с дивизионками.
— Кто у нас в центре? — спросил Симагин.
Терентьев объяснил, как расположены пулеметные взводы. В центре стоял Краснов.
— Я пойду к нему, если не возражаешь, — сказал обеспокоенно Симагин.
— Иди. Поторопи связистов. Возьми с собой разведчиков.
— Пусть они лучше останутся с тобой. В резерве. Они все равно там ни к чему. — Симагин рассовал по карманам гранаты, проверил автоматный диск.
— Ладно, — сказал Терентьев, подумав, что Симагин прав: подступы к новому переднему краю роты все равно не были пристреляны дивизионками.
Грохот разрывов усилился.
Симагин взялся за ручку двери, подмигнул сидевшему на нарах в углу блиндажа Навруцкому:
— Пойдем со мной, начхим, там будет веселее.
— Я… Пожалуйста. — Навруцкий вскочил, торопливо стал оправлять под ремнем гимнастерку.
— Да ладно, сиди, нечего тебе там делать, — сказал Терентьев.
— Ну, бывайте здоровы, — и Симагин, рывком распахнув дверь, ловко выскочил в траншею.
— Может быть, мне, как представителю штаба, следовало быть действительно там, куда ушел старший лейтенант, — рассудительно заговорил, откашлявшись, Навруцкий.
Он всеми силами старался быть спокойным. Это было невыносимо для него — очутиться в столь ужасных условиях. Он первый раз попал в такую переделку. Нервы его были напряжены до предела. Если бы не было рядом с ним этих, как казалось ему, совершенно невозмутимых людей, с ним могла бы приключиться истерика. Он едва сдерживал себя.
— Сиди ты, представитель, — насмешливо сказал Терентьев. — Отвечать мне еще за тебя. Как там, есть связь? — обратился он к телефонисту.
Тот, надувая щеки, словно разводя самовар, начал торопливо фукать в трубку и скороговоркой забормотал:
— Я "Скала", я "Скала", "Волга", "Кама", "Ока", "Дунай", отвечайте, я "Скала"…
Однако взводы пока молчали.
— Дивизионки на волне, — сказал радист.
— Отлично. Передай комбату, пусть держит площадку под прицелом. Сигналы прежние: три красные.
Прибежал командир минометного взвода, огненнорыжий и такой же молодой, как и все офицеры роты.
— Фу, черт, — проговорил он, сняв с головы каску и вытирая ладонью потный лоб. — Бьет, зараза, по всей площадке, кажется, живого места не найти.
— А все-таки пробрался, — сказал Терентьев.
— Так ведь то кажется. Глазам страшно, а ноги свое делают. Насилу нашел вас. Хорошо еще, Симагин встретился, указал, куда топать.
Терентьев показал ему на карте, где расположены взводы.
— Я живо пристреляюсь, — пообещал минометчик. — Только бы они заткнулись. — Он кивнул в сторону двери.
— Если что, откроешь огонь по площадке. Три красные ракеты. Тут-то у тебя давно пристреляно.
— Еще чего.
— Всякое может быть, — спокойно сказал Терентьев. — Отступать мы не умеем. Так?
— Там лошадей убило, — сказал минометчик, чтобы переменить разговор. — И ездового Рогожина.
— Где? — вскричал Терентьев, и они выбежали в траншею.
— Сюда, — позвал минометчик.
Невдалеке от блиндажа валялись убитые гнедые кони, опрокинутая повозка, а возле нее, прислонившись спиной к колесу, запрокинув голову, сидел солдат Рогожин. Тот самый Рогожин, который несколько часов назад, на рассвете, так хорошо, согласно беседовал с Володей Терентьевым и, обещал без остановки докатить на своих гнедых ветеранах, если прикажет капитан, хоть до самой Москвы. А теперь вот не стало ни ветеранов, ни самого Рогожина. И случилось все это удивительно просто, походя: сгрузив снаряды, Рогожин погнал обратно, стараясь поскорее вырваться из-под артобстрела, но не успел — немецкий фугас разорвался перед самыми лошадиными мордами.
Вскоре артналет прекратился. Минометчик, сопровождаемый телефонистом, притянувшим на КП вслед за ним провода, убежал к своему взводу. Терентьев был еще в траншее, когда справа и слева застучали, захлебываясь в ярости, пулеметы.
Володя вбежал в блиндаж. Связь уже действовала со всеми взводами. Даже с артиллеристами, вставшими на прямую наводку. Отовсюду сообщили, что немцы атакуют. Повторялся маневр, не удавшийся нашим батальонам: теперь одна группа немцев пыталась ворваться на площадку Фридлянд со стороны противотанкового рва, другая — со стороны леса.
— Навруцкий, — сказал Терентьев, — останешься здесь для связи. Я буду у артиллеристов. Валерка, разведчики, за мной!
Автомат теперь был ему в обузу. Что он мог сделать с автоматом одной рукой? Володя оставил автомат начхиму.
— В случае чего, будешь отстреливаться.
— Я, пожалуйста, с великим удовольствием, — залепетал Навруцкий. — Но куда же вы вдруг уходите и оставляете нас втроем?
— А я? — спросила Надя.
— Прошу прощения…
— Не бойся, не бойся, — ободрил его Терентьев. — Все будет хорошо. И ребята у тебя вон какие. Да и сам ты не промах.
— Я понимаю, но…
Но Терентьев был уже за дверью.
Пробежав по траншее метров сто, они выбрались на бруствер как раз возле артиллерийских позиций. В строю осталась лишь одна пушка. Вторая, задрав колеса, валялась неподалеку.
— Ты зачем? — крикнул Терентьеву командир взвода таким резким, повелительным голосом, словно не капитан, а он был тут старшим начальником.
— Ладно, — отмахнулся Терентьев. — Отсюда виднее.
И действительно, с артиллерийских позиций было прекрасно видно все кругом. И то, что делается справа, и слева, в там, где стоял Краснов.
Подле ног командира взвода, стоявшего, сдвинув на затылок каску и с распахнутым воротом гимнастерки, как и тогда, когда он бежал впереди пушек мимо старшины, притулившись к телефонному аппарату, лежал связист.
— Передай на КП, что я здесь, — сказал ему Терентьев.
— Слушаюсь, — буркнул связист.
Пока ничего особенного будто бы не случилось. И все же в том, что происходило на переднем крае, Терентьев каким-то особым чутьем опытного воина почувствовал — случится. Он почувствовал это по тому, как стреляли наши и стреляли немцы. И в самом деле, прошло лишь несколько минут — и все разом изменилось. Вот уж телефонист протягивает трубку Терентьеву.
— Вас, товарищ капитан.
Говорил Навруцкий.
— Видите ли, капитан, — услышал Володя его взволнованный голос, — мне сейчас позвонил Краснов и попросил у меня помощи. Но он, на мой взгляд, странный человек. Где я могу ее взять? А на него, по всей видимости…
— У меня ее тоже нет, — поспешно перебил его Терентьев. — Где Симагин?
— Он уже у Краснова.
— Передай им, чтобы держались. Я буду следить за ними. Где Надя?
— Она ушла вслед за вами. Позвонили из третьего взвода о том, что у них есть раненые, и она, очевидно, отправилась туда. Во всяком случае, я так полагаю, что она именно так и поступила.
— Как настроение?
— Мы очень хорошо себя чувствуем. — Он помолчал. — Честное слово.
— Верю. — Терентьев вернул трубку телефонисту.
А у Краснова и вправду дела были очень плачевны.
Самого лейтенанта ранило в голову, и повязка давно уже не только намокла, но даже одеревенела от засохшей крови. Два пулемета вышли из строя, раненые солдаты укрылись в блиндаже, убитых оттащили в сторону. Лишь один Ефимов был здоров и невредим. Так они вдвоем и воевали тут: раненый лейтенант и неторопливый, не задетый даже маленьким осколочком солдат. И какое это было счастье, когда возле них вдруг оказался Симагин.
— Идет война народная! — заорал он, вставая рядом с Красновым.
— Ух ты, друг, — обрадовался тот.
— Я же сказал, что приду.
Немцы наседали. Стоило накрыть их пулеметным огнем, положить на землю, как они вновь вскакивали и, горланя, подбегали ближе и ближе.
Всего этого не знал Терентьев. Не знал он и того, что в других взводах было не лучше. Справа все беспокойнее и настойчивее слышался треск автоматов, длинные пулеметные очереди. Начали ухать и гранаты. Значит, немцы были от наших траншей метрах в двадцати, не больше.
И вдруг Терентьев увидел, как несколько немцев один за другим прыгнули в красновский окоп.
— Валерка, разведчики! — закричал он. — Вперед, к Краснову. Выбить немцев!
Их было не так уж много. Они просочились, когда Краснов перезаряжал пулемет. Он тут же опять начал стрелять чтобы положить тех, которые были перед траншеей, а Симагин и Ефимов схватились врукопашную с теми, кто успел прорваться в окоп. Ефимов, озверев, действовал карабином, ухватив его за ствол. При каждом взмахе он дико, по-разбойничьи, взвизгивал:
— И-их!
— Давай, глуши! — кричал Симагин, сидя верхом на немце и лупя его по лицу гранатой. — Отрабатывай медаль!
Как раз в это время на помощь к ним прибежали Валерка с разведчиками. Разведчики были, как на подбор, рослые и все с ножами в руках.
Теперь Терентьев мог не опасаться за этот участок. Но не успел он облегченно вздохнуть, как рядом с ним закричал артиллерийский офицер:
— На картечь!
И капитан, обернувшись, увидел, что слева к ним бежит большая толпа немцев. Пушка тут же ударила, а Терентьев, упав на колени, выхватил у телефониста трубку и тоже, как и артилерист, закричал:
— Передать дивизионкам и минометам: огонь на меня!
И наступил полдень. Как раз то самое время, когда на передний край обычно привозили обед. Старшина Гриценко, помня свой утренний разговор с капитаном, не осмелился и теперь изменить установленный в роте порядок. Отправив термосы с борщом и кашей на батарею дивизионок, он самолично, подгоняемый все тем же тревожным нетерпением, покатил с кухням", распространявшими вокруг запах густого борща и дымка не потухших в топках головешек, к переднему краю.
Старшина Гриценко сидел на облучке рядом с ездовым мрачнее тучи. Не вернулся Рогожин, и старшина прекрасно понимал, что причиной этому могло послужить лишь одно и самое страшное: гибель солдата. Но старшина не знал, что случилось вообще с ротой, живы ли они там, на этой трижды проклятой площадке?