Она ответила:
— Я не могу сидеть возле вас сложа руки, когда надо восстанавливать папину гидростанцию. Папа ее строил, ты помнишь это?
— Я прекрасно об этом помню, — сказала мама. — Но то был папа, инженер-строитель, а то ты, без профессии и даже без царя в голове. К тому же совсем недавно вернулась с фронта, была ранена и имеешь право на отдых.
— Живы будем — не помрем.
— Точно такие же слова я слышала от тебя, когда ты ринулась на войну.
— А теперь можешь считать, я ринулась на стройку. И можешь написать об этом папе. Я знаю, он одобрит мой поступок.
— Я тоже убеждена в этом, — с горечью сказала мама. — В конце концов, почему я говорю с тобой, как с ребенком… Ты же взрослый человек, на фронте была… Если папа одобрял избранный тобою мальчишеский образ жизни, смотрел сквозь пальцы на то, как ты рвешь платья по заборам и деревьям, брал с собою на охоту и давал стрелять из дробовика, то как же он может не одобрить и это твое своеволие. Ты даже свистеть в четыре пальца умеешь.
— И в два тоже умею. Продемонстрировать?
— Спасибо, я уже слышала не раз. Но должна тебе сказать со всем материнским откровением, что такие, как ты, там совершенно не нужны.
— Точно такие же слова я слышала от тебя, когда ринулась, как ты говоришь, на войну.
— Делай как знаешь, — устало сказала мама. — Сумасбродная девчонка…
— Странный вопрос, — сказала теперь Вика солдату. — Вы разве не читаете газет? Там такое творится! Наша гидростанция объявлена всенародной стройкой. Люди едут со всех сторон. Несмотря на войну, лишения и разруху. И все равно не хватает рабочих рук. Каждый человек на вес золота. Простите, у вас какая профессия?
— Мы плотники-столяра. Топором бревна тесать, рамы-двери вязать — самое наше милое дело.
— Вот и поедемте вместе со мной.
— Спасибо, милая девушка, на приглашении, мне позарез сейчас надо старуху повидать, а уж потом я, может, и приеду к вам.
— Приезжайте! — взволнованно воскликнула Вика. — Вас встретят! Там так нужны хорошие мастера. Там так не хватает людей, вы и представить себе не можете!
— А где их теперь хватает? Везде не хватает, милая девушка. Может, только если на том свете лишку набралось, — сказал солдат, ласково и снисходительно улыбаясь и глядя, как она аккуратно отгрызает от сахарного куска, стараясь, чтоб даже крошечка не просыпалась на худенькие колени, обтянутые синей габардиновой юбчонкой.
Вокзал гудел. Когда за стенами мимо пыльных окон и выщербленных платформ проходили составы, здание ознобно и испуганно дрожало.
Между диванами, обходя сидящих на полу людей, перешагивая через вытянутые ноги, протискивались два моряка в мичманках, сдвинутых на затылок, и в полузастегнутых кителях. Один был широкоплеч, скуласт, белобрыс, приземист, шел сквозь гомонящую толпу, словно таран, другой, с вещевым мешком за спиной и чемоданом в руке, чернобровый, ловкий, легко поспевал за ним.
— Леня, погляди, — сказал тот, что шел сзади, и, тронув приятеля за плечо, остановись, кивком указал на Вику, поднесшую было кружку к губам.
— Кто ты, прелестное дитя, — с улыбкой обратился к ней тот, что шел первым, — куда влекут тебя невзгоды жизни?
Вика тоже с улыбкой глядела на моряка.
— Они кипяточек кушают, — сказал чернобровый, — с армейскими сухариками.
— А вы не занижайте ее, ребятки, она девушка хорошая, зачем забижать, — заговорил старый солдат. — Кушаем что есть. Как говорится, хлеб да соль, едим да свой. Ни у кого, стало быть, не просим. Да и то ладно, и на том спасибо.
— Сережа, ты видал кавалера? — спросил крепыш у приятеля и вновь обратился к Вике: — Наташенька, деточка маленькая, куда ж ты едешь без папы и мамы?
— Ее не Натальей, вы ошиблись, ребята, звать. Ее Викторией зовут, — сказал старый солдат. — Она и на фронте уже побывала и вот теперь едет электростанцию восстанавливать. Она молодец, что говорить, поискать таких. Ее забижать нельзя, грешно.
— Очень милая речь, — сказал один моряк.
— Настоящий адвокат Плевако. Ты видишь у меня на глазах слезы умиления и восторга? — ответил другой.
— Боже мой, — снисходительно и изумленно сказала Вика. — Такие большие глупые парни. Вы всегда такие?
Один сказал с поклоном:
— Всегда, мадам. Раньше были маленькие, а теперь всегда большие. Но мы не знали вашей биографии, вашего мужественного прошлого, настоящего и будущего и просим снисхождения и прощения.
— Мы готовы загладить свою вину и стать вашими верными телохранителями, — подхватил второй. — Поскольку пути наши сошлись и нам с вами предстоит двигаться в одном общем направлении. И просим поспешить. Через тридцать минут будет подан к перрону номер пять наш персональный поезд, а к этому времени нам нужно занять исходные позиции. Для атаки. Для решающего бескомпромиссного броска в вагон.
— Нет, в самом деле, ребята! — воскликнула Вика.
— Доставим в полной сохранности.
— Вы ее не забижайте.
— Папаша, не волнуйтесь. Как вас, Виктория, по отчеству?
— Александровна.
— Разрешите, Виктория Александровна, представиться, старшина первой статьи Леонид Жуков.
— Старшина второй статьи Сергей Ненашев. Водолазы Черноморского флота, откомандированные в распоряжение начальника гидростанции.
Вика быстро собралась: косыночку на голову, чемоданчик и пальтишко в руки и — прощайте, до свиданья. Спасибо вам за все — за сахар, за консервы, сухари — и приезжайте к нам на стройку.
Пятая платформа беспокойно шумела и шевелилась, и когда состав наконец прибыл, подножки вагонов брались яростным штурмом. Вика, вне всяких сомнений, ни на одну из этих подножек не сумела бы попасть, но моряки первыми очутились возле двери, и Вика даже не успела понять, как влетела в вагон.
В вагоне тускло мерцали оплывшие огарки. Где-то тихонько наигрывали на гармошке, откуда-то из-под потолка доносился мощный храп. Люди сидели на лавках и узлах впритирку, лежали на полках и вдоль и поперек и, кажется, даже по диагонали. Весь этот люд с чемоданами, баулахми, мешками ехал, катился в дрожащем, подскакивавшем на стыках рельсов, скрипучем, пропахшем человеческими телами, махорочным чадом и карболкой вагоне в сторону знаменитой на весь мир одной из крупнейших в Европе, выстроенной еще в годы первой пятилетки и теперь разгромленной фашистскими варварами гидростанции.
Вагон качнулся, дрогнул, напрягся и поехал. Вика едва устояла на ногах.
— Не двигайтесь, — сказал Жуков. — Держитесь за меня покрепче. Сейчас организуем вам место.
Ненашев, стоявший подле него, вприщур оглядывавший население ближних полок, тронул за ногу лежавшую неподалеку женщину.
— Эй, тетка, — сказал он, — проснись на минутку, дело есть к тебе.
Тетка шевельнулась, повернулась и села, сладко зевнув и вытерев рот концом сбившегося на затылок платка.
— Ну так что? — спросила она, натянув платок на голову и еще раз смачно зевнув.
Это, оказалось, была не тетка. Это была здоровая, кровь с молоком, с ямочками на щеках, с насмешкой в ясных жгучих очах дивчина, может, всего на год постарше Вики, а может статься, и вовсе ее ровесница.
— А вот что, — в тон ответил Ненашев. — Не будет ли у тебя такого доброго желания несколько потесниться и уступить местечко нашей даме.
— Да какая же она дама, когда в гимнастерке и чеботах! — изумилась дивчина, поглядев на Вику. — Будто я вовсе дура и не знаю, какие бывают дамы. Не морочили б мне голову, а места хватит и для вас, будь ласка, сидайте, я уже выспалась сколько хотела, спасибо, что разбудили, а то и мешок с чемоданом могла проспать, неизвестно, какие люди едут кругом, может, какие и злодеи есть, на лбу у них не написано.
— А в чемодане сало, — сказал Ненашев, присаживаясь рядом с дивчиной.
— Да какое сало! — вновь запела та. — Какое ж теперь сало! Только трохи мама положила, малюсенький шматочек, чтоб не умереть в дороге с голоду. Вот до войны было Сало так сало. Я еще мала была, да и то помню, а теперь какое ж сало, фриц все позабирал, хай ему повылазит, чтоб он подавился тем салом, проклятый.
— А далеко ли вы путь держите, позвольте узнать? — спросил Жуков.
Теперь уж они вчетвером тесно сидели на лавке, на которой подвинулась, как только возможно, синеокая красавица с крупной снизкой зеленых бус, в четыре ряда обвивавшей ее шею.
— Мы? — спросила она с удивлением.
— Вы, — сказал Жуков.
— Мы на гидрострой, чи не знаете?! По спецнабору.
— Какое приятное совпадение! — воскликнул Жуков. — Вы, вероятно, не можете себе представить, но и мы туда же. Сопровождаем Викторию Александровну. Имеем честь, так сказать…
Дивчина, засмеявшись, отмахнулась от Жукова.
— Да тю на вас! — вскричала она. — Какая ж то Виктория Александровна, когда она еще совсем мала и молода. Что вы меня морочите, как не знаю кого, вот же взялись разыгрывать, честное слово, как не знаю кто! — и она вновь отмахнулась от Жукова, показывая в смехе ровные белоснежные зубы и обозначив ямочки на щеках.
— Ну, не будем морочить, не будем, как не знаю кто, — тоже смеясь, проговорил Жуков. — А какая же у вас профессия?
— Еще нема никакой.
— А как величать?
— Да зовите Гапой.
— Агриппиной?
— Ага ж.
— А по батюшке?
— Та зачем вам…
— Та так…
— Та зачем, честное слово…
— Та для порядку, честное слово…
— Для порядку. Семеновна.
— Агриппина Семеновна, Виктория Александровна, — торжественно проговорил Жуков. — Дорогие девочки. Протяните друг другу руки. Сережа! Ты присутствуешь при торжественном церемониале встречи и знакомства двух известных, в будущем, конечно, строительниц ГЭС. У них еще нет профессий, они еще сами не знают, что из них получится в итоге, кем они станут месяц, полгода спустя, однако мне уже кажется, что ты видишь перед собой личности необыкновенные, выдающиеся.
— Ты сказал истинную правду, — подхватил Ненашев. — Мне даже становится страшно от такого предчувствия. Жмите, девочки, скорее руки друг другу. Жмите, и наваждение исчезнет!