— Это, конечно, не одно и то же, но нечто близкое, похожее. Попробуем на мехзавод?
Господи, он еще спрашивает! Даже пробовать нечего. Сейчас же, не медля ни мгновенья, Вика приступает к исполнению своих руководящих обязанностей. Перед ее мысленным взором проносится такая картина: комсомольцы мехзавода под ее руководством, конечно, добиваются небывалых успехов, становятся передовиками гидростроя. И вот первомайский парад! С развевающимся знаменем в руках она марширует по широкой, залитой солнцем улице, а следом за ней стройными рядами, четко отбивая шаг, браво держа равнение и дружно взмахивая руками, шагают ее передовики. Трубят фанфары, бьют барабаны, гремят аплодисменты, слышатся возгласы: "Ура!", "Да здравствует комсомол мехзавода!" От такой картины у нее захватило дух. Дрожь пробежала по телу.
— Ну так как, попробуем? — словно сквозь туман слышит она голос сидящего рядом с ней Алеши Клебанова. — Если не решилась, подумай хорошенько еще, не спеши, я подожду. Правильно, конечно, что задумалась. Работа большая, ответственная. Но, учти, вполне самостоятельная.
"Вот собака, — подумала Вика о секретаре горкома. — Уже и про это успел сообщить". Вслух сказала:
— Да, я люблю самостоятельную работу.
— Вот и отлично. Там очень хороший директор завода и тоже любит самостоятельных работников.
— А сколько там комсомольцев? Человек семьдесят будет?
— Комсомольцев там пока еще нет. Ты будешь первая, — бодро ответил Алеша Клебанов, но, увидев изумление на лице девушки, поспешил утешить: — Это как раз то, что требуется для человека, прочно, твердо, самостоятельно стоящего на собственных ногах, не правда ли? Создать заводскую комсомольскую организацию. Это ведь не на готовенькое пожаловать. — Он не давал Вике опомниться, прийти в себя и атаковал, атаковал: — На готовеньком каждый может справиться, если уж не улучшить, то хотя бы не испортить того, что придумано и начато твоими предшественниками. А вот попробовать, как говорят, на голом месте не каждый сможет, не каждому удается.
— Нет, нет, нет, — сказала Вика. — Это дело не пойдет.
— Да я не неволю. — Алеша Клебанов даже поднял на уровень лица левую руку, как бы сдаваясь, капитулируя. Он даже изобразил на лице виноватую, укоряющую улыбку: как же, мол, ты, милая девочка, могла подумать обо мне так дурно. — Не неволю, — повторил он. — Я только рассуждаю о возможностях и способностях тех или иных людей. Ты меня понимаешь? Одному нужны няньки-сиделки, а другому они как раз помеха, он при них скован по рукам и ногам. Одному нужно все готовенькое в самом лучшем виде, как знаменитому гоголевскому Пацюку, а другому все это претит, ему подавай широкое поле деятельности, простор, размах — вот я о чем говорю. Но ты подумай хорошенько, я тебя не неволю, не тороплю. Ты делай как знаешь, я сам не люблю сплеча рубить. Это дрова сплеча хорошо колоть, а в нашем с тобой деле, в нашей комсомольской работе это не годится, таких дров можно наломать, что только ахнешь! Нет, ты подумай, подумай, я не тороплю, я как раз уважаю таких, думающих, но я сразу увидел в тебе черты смелой самостоятельности, решительности, и когда ты сейчас задумалась, не ответила сразу на мое предложение…
Он говорил, а сам зорко и цепко поглядывал на нее. И ждал. Он уже заметил, как изумление исчезло с ее лица и она принялась охорашиваться и хорохориться.
А в Вике действительно назревали перемены. Слушая полную предупредительности и внимания речь этого доброго Алеши, она почувствовала, что ее вновь начал одолевать соблазн первооткрывателя. В ушах вновь загудели победные фанфары. Героические идеи стали шумно наполнять голову.
— Ну так как? — спросил комсорг, в одно мгновение прервав разъяснительную речь, стоило только ему увидеть, что девчушка совсем расхорохорилась и, опять поверив в свои исключительные организаторские способности, готова лезть и в огонь, и в воду, и в пекло к черту, и к быку на рога. — Согласна на мехзавод?
— Согласна, — сказала Вика дрогнувшим от счастливого сознания собственного самопожертвования голосом.
— Вот и хорошо, не будем откладывать.
Алеша поднялся, прошел к столу, написал записку и протянул ее Вике:
— Иди оформляйся. Третья комната налево. И — на завод. Оглядись, осмотрись и приступай. Если что надо, звони, заходи в любое время дня и ночи. Ну, — и протянул ей руку, — дай пожму твою лапу. Ни пуха тебе, ни пера.
Она подхватила чемоданчик, пальтишко и с бодрым, радостным чувством покинула кабинет Алеши Клебанова. Но стоило ей очутиться в длинном: и узком полутемном коридоре барака с дверями по правую и левую сторону и широким окном на торце, как все эти радостные чувства вдруг покинули ее. Она прислонилась к стене и с ужасом ахнула. Только тут она поняла, на что согласилась: быть комсоргом несуществующей организации. Бог ты мой! И уж больше не слышались победные звуки фанфар, все поблекло и померкло перед ее взором.
— Мама, милая! — воскликнула она со слезами. — Что я наделала!
"Кому ты там нужна? — пронесся в ее голове мамин голос. — Тебя прогонят через неделю. Сумасбродная девчонка!"
— Так оно и будет… Так оно и будет, — шептала Вика, продолжая глядеть все в одну и ту же точку, и горькие слезы уже безостановочно катились из ее глаз. — Прогонят через неделю… Пока не поздно, надо отказаться, сказать, что я не могу так, что у меня ничего не выйдет. Но что же мне тогда делать? Возвращаться домой, к маме?
"Люди по жизни ходят всяко, милая девушка, — услышала она голос доброго солдата. — Иные идут, словно по стерне босиком… По стерне, конечно, тоже можно ходить приноровись…"
— По стерне, приноровись… по стерне, приноровись, — плача, шептала она и вспомнила, как в легоньком платьице шла однажды босая по сжатому степному широкому полю и как больно было сперва, даже коленки подгибались, а потом сделалось легче, она приноровилась, стала скользить, не отрывая ног от земли, и стерня уж больше не кололась, а лишь щекотала.
Она поставила у ног чемоданчик, кинула на него пальтишко, облегченно вздохнула, вытерла ладонями слезы, благо в коридоре никто еще не появлялся и не видел, как она плачет.
Появился сам Клебанов. Он широко распахнул дверь, увидел Вику, поднимавшую с пола чемодан, и удивился:
— Ты чего тут стоишь?
— Собираюсь с мыслями, — дерзко сказала она. — Вспомнила, как надо ходить по стерне босиком. Ты пробовал?
— Нет, не приходилось.
— Попробуй обязательно, — загадочно сказала она и пошла вдоль коридора.
Директор мехзавода Евген Кузьмич Поливода, грузный, но подвижный, с хитроватым, вкрадчивым выражением лица, улыбаясь, поглаживая ладонью стриженные бобриком, густые, с редкой сединой волосы, с любопытством и умилением рассматривал Вику, объявившуюся в его дощатой конторке и громко сообщившую о своем вступлении в должность комсомольского организатора. Евген Кузьмич знал Алешу Клебанова, его умение околдовать, когда надо, собеседников, убедить их сделать именно то, что кажется разумным в данную минуту ему, поступить именно так, как он считает в сей момент поступить им следует. Потому Евген Кузьмич Поливода и рассматривал Вику с таким ласковым умилением, что был убежден — явление на завод этой бойкой девчонки не иначе как результат колдовства Алеши Клебанова.
Вика стояла посреди комнатушки и терпеливо ждала, что скажет ей Поливода. К ногам Вики пугливо прижимался сиротски легкий фибровый чемоданчик, на который было небрежно брошено демисезонное пальтецо.
"Стало быть, прибыла со всем оборудованием, — думал, оглядывая Вику, Евген Кузьмич. — Ах ты, бедная девчонка. Не иначе как Алешка околпачил тебя. Что делать, что делать…"
— Милости прошу, очень рад, — засуетился наконец Евген Кузьмич, спохватясь, что пауза затянулась, что такое долгое молчание грозит превратиться в нечто неловкое и обидное для девушки, и, протянув вперед руки, склонив голову набок, насколько позволяла это сделать ему короткая шея, пошел навстречу гостье.
— Поливода. Евген Кузьмич Поливода, а по-русски Евгений Кузьмич, — представился он, встряхнув обеими руками узенькую ладонь девчушки. — Значит, вы к нам комсоргом? Замечательно, прекрасно! Оч-чень хорошо! Давайте присаживайтесь. Оч-чень рад! — И, развернувшись, он проворно перебежал за стол.
"Какой смешной, суетливый дядька", — подумала Вика, присаживаясь на стул, стоявший возле стенки.
— Как вас звать?
— Вика.
— Виктория, — сказал он, с удовольствием сделав ударение на предпоследнем слоге. — Оч-чень хорошо. Ну, Виктория, будем друзьями. Вы мне нужны. А больше всего нам нужна комсомольская организация. Надо возглавить стройку, стахановское движение молодежи. Это же ай как славно, черт меня побери совсем, Виктория, что вы пришли ко мне именно сейчас, в самые напряженные дни. Наш Алеша Клебанов замечательный хлопец, и он, скажу вам, Виктория, по секрету, с одного взгляда понимает о человеке все его значение и куда тот человек пригоден. Я его просил подобрать мне делового комсорга, и уж если Алешка послал вас сюда ко мне, значит, вы как раз и есть тот самый деловой комсорг.
Вика доверчиво глядела на него во все глаза. Было какое-то истинное удовольствие слушать этого шумного человека, встретившего тебя так, словно ты ему знакома еще с пеленок или, на худой конец, с детского садика.
Но вот Евген Кузьмич угомонился, успокоился, однако улыбаться не перестал и умиление по-прежнему не сходило с его полного, гладко выбритого лица.
— А вы, простите за нескромность, обедали? — Он мельком глянул при этом на ходики с гирею в виде еловой шишки, к которой был прицеплен здоровенный болт.
Вика улыбнулась и пожала плечами.
Ходики размеренно чавкали, показывая четверть третьего. После того как она перекусила с солдатом в сидельниковском вокзале, во рту у нее ничего не было. И вот что странно: она даже ни разу не подумала о еде. Но теперь, когда все волнения, вызванные устройством на строительство, оказались позади, когда главное было отвоевано и осмыслено, есть захотелось нестерпимо.