— Ну вот, я и понял, что не обедали, — сказал Евген Кузьмич. — Правда?
— Правда, — согласилась Вика, глотнув набежавшую слюну, и покраснела.
— А где вы вообще обедаете?
Грустно улыбнувшись, она опять неопределенно пожала плечами.
— Нигде? — удивился Евген Кузьмич. — Я так вас понял? Ай-яй-яй!
С этими словами он решительно и поспешно взялся за телефонную трубку и вызвал столовую.
— Говорит Поливода. Прошу начислить на трехразовое ежедневное питание при вашей столовой комсорга завода Викторию Лядову, начиная с сегодняшнего дня. — А положив трубку на рычаг и не снимая с нее пухлой широкой ладони, сказал, вновь изобразив на лице умиление: — Идите, Виктория, покушайте, тут совсем недалечко, в соседнем бараке. А как покушаете и придете назад, я вас буду ждать и поведу по цехам.
Когда Вика ушла, Поливода, не зря не снимавший ладони с телефонной трубки, сейчас же проворно поднял ее и, позвонив Алеше Клебанову, сказал:
— Слушай, Клебанов. Ты прислал до меня комсорга. Так я тебе должен сказать — такая дивчина складная, что я тебе дам. Она у меня сейчас кушает обед в заводской столовой. Большое тебе спасибо за такую рекомендацию.
— Как уговаривались, — ответил Алеша.
— Я и говорю: спасибо за кандидатуру.
— А где же я лучше возьму, Евген Кузьмич, дорогой. Все знаю — и опыта у нее никакого нет…
— Опыт дело наживное, он приходит во время еды.
— И по сложению она, прямо скажем, вроде бы ребенок, никакой представительности, вовсе незавидная.
— Такие миниатюрные как раз и бывают проворнее других.
— Так что же ты хочешь, Кузьмич, никак не пойму тебя.
— А я и говорю: спасибо, мол, Алеша, исполнил свое слово и прислал, как уговаривались, сверхопытного работника.
— Ты тумана не напускай, Евген Кузьмич, а помоги ей поскорее разобраться в обстановке.
— Сейчас на экскурсию как раз поведу.
— Прямо остришь на каждом шагу, Евген Кузьмич.
— Так я ж правду говорю, что пойдем сейчас по местам стройки цехов.
— Вот и отлично, Евген Кузьмич. А то, что она в нашем деле ничего не смыслит, так это все наживное. Надо только как следует помочь ей, подсказать что и как, тогда у нее пойдет.
— А я и говорю: она молодец, пойдет.
— Вот давай сообща и поможем ей покрепче да поскорее утвердиться на ногах.
— Да я всегда и всей душой…
Пока они так вот выясняли и устанавливали свои отношения к комсоргу не существующей пока комсомольской организации механического завода гидросторя, Вика Лядова успела расправиться и с первым (суп-макароны без мяса) и со вторым (пшенная каша без подливки) и, хватив залпом целый стакан третьего (жидкий кисель таинственного серо-голубого цвета), вытерла платочком губы и вновь заявилась в кабинет директора.
— Как раз кстати, — сказал Евген Кузьмич. — Только что звонило ваше высшее начальство-командование и интересовалось, что да как насчет вас, и я сказал, что мы сейчас пойдем с вами, так сказать, по местам боев, устроим ознакомление с цехами. Пошли, — заключил он, решительно поднявшись и с грохотом отодвинув деревянное кресло, на котором сидел и которое едва вмещало его тучную фигуру.
Завод располагался на левом берегу реки, на самой круче, над шлюзами, сухим сейчас, разломанным каналом, по которому до войны происходило оживленное передвижение сверху вниз и снизу вверх пассажирских и грузовых судов, барж, катеров и яхт.
С заводского двора была видна вся плотина, километровой подковой изогнувшаяся между берегами против течения. Внизу, у нижнего бьефа, у подножия плотины громоздились огромные коричневые, серые и фиолетовые валуны, каждый величиною с добрую хату, а то и с двухэтажный дом, но казавшиеся отсюда, с крутизны левобережья, не больше спичечных коробков. Вдалеке, на правом берегу, стояло серое широкооконное здание машинного зала. И машинный зал, и плотина, и часть шлюзов золотились тесовой опалубкой. Опалубкой были перебинтованы и бычки. По проезжей части плотины сновали потрепанные, измазанные бетонной жижей грузовики, ползали паровые краны.
Для спуска воды с верхнего бьефа в могучем железобетонном теле израненной войною плотины были пробиты донные отверстия. Сквозь эти рваные дыры, схлынув за неделю, теперь ровным потоком падала, разбиваясь вдребезги о хаос гранитных валунов, голубая и стеклянная пенящаяся речная вода. Над валунами стояло облако водяной пыли. Иногда в этой пыльной завесе повисала радуга. Как раз в тот момент, когда Вика вышла следом за Евгеном Кузьмичом на заводской двор и остановилась, очарованная открывшейся ее взору панорамой стройки и заречными, подернутыми знойным маревом далями, как раз в этот момент на реку налетел степной ветерок, сплошь пропахший тополиным духом, качнул водяной шлейф над валунами, и радуга враз засияла всеми своими сказочными цветами.
— Пойдемте, Виктория, пойдемте. Время не терпит, — легонько коснувшись ее руки, сказал Евген Кузьмич.
Завод, как и все на гидрострое, был разрушен. Многие здания цехов стояли с обгорелыми стропилами, покореженными балками, закопченными проемами окон и дверей. А некоторые помещения уже были восстановлены, отремонтированы, стекла в их окнах чисты, свежие тесовые двери и ворота покрашены где охрой, где суриком, где берлинской лазурью — куда чего хватило.
Отремонтированные цехи гудели и гремели. В них уже шло изготовление металлоконструкций для плотины и шлюзов.
— Когда мы полностью введем в строй наш завод, то будем иметь огромный удельный вес на гидрострое, — говорил Евген Кузьмич, шагая по двору. — Наших металлоконструкций потребуется неисчислимое количество, и их будут создавать вот здесь. — Он остановился и топнул ногой, словно собираясь пуститься в пляс. — А без металлоконструкций ни плотины, ни шлюзов, ни машинного зала не построишь ни за какие гроши, хоть весь белый свет переверни для этого вверх ногами. Вот какое мы с вами, Виктория, имеем значение. Поэтому нас с вами так и торопят с восстановлением. Скорее, скорее, черт бы нас побрал совсем, поворачивайся, Евген Поливода. — Он вытер огромным, как полотенце, носовым платком шею и лоб, обильно покрывшиеся потом, вытянув за уголок это полотенце из кармана обширных молескиновых шаровар, заправленных в стоптанные солдатские сапоги. — Молодежи у нас полно, — продолжал он рассказывать, — хоть пруд пруди. Весь завод, можно сказать, молодежный. И восстанавливает цеха молодежь, и за станками, прессами, штампами, горнами-наковальнями тоже стоит молодежь. А дальше так еще швыдче пойдет, помяните мое слово, Виктория, не вру, ибо врать не приучен с малолетства, еще мать за вранье била, не щадя своих сил.
За таким разговором Вика и не заметила, как они обошли все цехи. И уже действующие, и восстанавливаемые. И всюду было много молодежи. И Вике теперь предстояло организовать из этих, вовсе не знакомых ей ребят и девчат комсомольскую ячейку. Ну, хотя бы пока не сразу из всех. Хотя бы из какой-то небольшой части. Передовой части молодежи. Но разве она знает, где эта часть. Как допытаться, кто из них передовой, а кто отсталый, кого надо немедленно вовлекать в комсомол, а кого и на пушечный выстрел не подпускать, пока не исправится? А то создаст такую ячейку, что все за головы начнут хвататься от ужаса и изумления.
Ребята-девчата, ребята-девчата… Справа, слева, сзади, спереди, куда ни погляди — всюду молодежь. Рыжие, русые, смуглые, голубоглазые, черноокие, рослые и худенькие, кто дерзко, а кто смущенно глядящие на могучего директора мехзавода Евгена Кузьмича и шагающую следом за ним со строгим выражением на лице девчонку. А кто из них окажется ей другом-приятелем? Надо же, послали создавать комсомольскую организацию, а она самыми мизерными, туманными и приблизительными сведениями ни о правилах, ни о методах приема в комсомол не располагает.
— Так вот, Виктория, мы с вами все осмотрели, механический цех, литейный, кузнечный, сборочный и так далее и тому подобное, — сказал Евген Кузьмич, остановись как раз на той самой левобережной крутизне, откуда и начали они свое путешествие и с которой отличнейшим образом были видны плотина и далекие заречные степные дали. Из кармана шаровар было вновь вытащено носовое полотенце, и Евген Кузьмич, отдуваясь, устало принялся протирать и промакивать им свой затылок, лоб и даже щеки.
— А где вы остановились на жительство, разрешите полюбопытствовать? — спросил он как бы невзначай.
— Нигде, — сказала Вика. — Я же прямо с поезда. Но надо где-то, конечно, устроиться, хотя сегодня, наверное, уже поздно, правда? Быть может, я перекочую где-нибудь в конторе, если вы позволите?
Он, казалось, не расслышал ее вопроса и, заложив руки за спину, щурясь, глядел на раскинувшуюся внизу, по берегам реки и поперек ее, панораму строительства.
Помолчали. Потом, когда Вика, выжидательно глядевшая на Евгена Кузьмича, хотела было вновь повторить свой вопрос, он, не оборачиваясь, предупредил ее:
— Нет, дорогая Виктория, этого делать не разрешу, поскольку столы в канцеляриях существуют для того, чтобы на них писали, выводили всякие дебеты-кредиты, а не для спанья. Сегодня вы переночуете у меня, так и быть, бог с вами, а завтра я устрою вас в общежитие. Теперь же я позволю себе оставить вас на просторе, так сказать, на некоторое время и заняться делами. Приглядывайтесь. Перед концом работы увидимся. Зайдете ко мне.
Вечером у Евгена Кузьмича Поливоды сварили картошку в мундирах и, обдирая пальцами кожуру, ели, макая горячие, дымящиеся картофелины в блюдце с подсолнечным маслом и крупной солью.
За столом велась задушевная беседа.
— И на фронте повоевали? — спрашивал Евген Кузьмич.
— Повоевала, — отвечала Вика.
— Как же мама-то отпустила?
— Так. Сперва я хотела поступить дружинницей в МПВО, а в штабе сказали, чт, о у них мне делать нечего, поскольку это не пионерский отряд, а местная противовоздушная оборона, войсковая часть. Я им сказала: "А я девять классов кончила". А они мне сказали: "Ну и что из этого?" И выпроводили. В горкоме комсомола, в военкомате одно и то же… И тогда я пошла на станцию, там эшелоны воинские стояли, нашла одного начальника и сказала, что я беженка, потеряла родителей. Прикинулась такой несчастной, что просто ужас. У того начальника, наверное, мурашки по коже забегали от жа