Работать предстояло даже не на самой плотине, на шлюзах или на канале, а в городе, где отстраивались многоэтажные жилые дома. Только и славы выходило, что эти дома принадлежали ГЭСстрою. Дела для бригады были подобраны самые что ни есть черновые: таскать кирпичи, доски, мешать цемент с песком, гасить известь и так далее.
Это очень опечалило Гапусю Синепупенко.
— А что я у вас хочу спытать, — кротко молвила она прорабу. — Вы будете коммунист или беспартийный?
— Я член партии, девушка, с тысяча девятьсот тридцатого года. Ты еще под стол пешком ходила, когда я в партию нашу вступал. Поняла?
— Это я поняла даже очень хорошо, — ответила Гапуся. — Только вы-то что ж так плохо понимаете?
Прораб был худ и костляв до того, что глаза б на него не глядели. А такая жуткая худоба была у него от туберкулеза. Лечился он от этой болезни давно, но на поправку дело никак не шло, особенно за военные годы, когда было и не до лекарств, не до диеты.
Вопрос синеглазой жизнерадостной девушки удивил и озадачил его.
— Что такое?
— Так вы ж плохо понимаете, что мы вовсе не за тем сюда ехали, чтоб дома чинить. Мы на ГЭС ехали!
— А, вот ты о чем, — усмехнулся прораб. — Учти, здесь все одно и то же говорят, так что не ты первая с такими речами выступаешь. Я тебе вот что скажу как коммунист. Ты комсомолка?
— Ага.
— Вот и будешь работать там, где тебя поставят. Как я работаю, как другие. Строить жилье для рабочего класса — так же почетно, как и плотину восстанавливать. Так и бригаде своей скажи и себе на носу заруби хорошенько. А месяц-другой поработаете у меня, отпущу на плотину, препятствовать не буду. Но вы тут проявите себя, покажите, на что способны.
— Это мы сможем, — заверила Гапуся.
Когда, вернувшись от прораба, она рассказала подружкам, что и как, девушки некоторое время посидели, пригорюнясь, на табуретках возле тумбочек и потом затеяли промеж себя скандал.
Скандал начался с того, что кто-то укоризненно, огорченно спросил у Гапуси:
— Что же ты, бригадир, не сказала начальству, что мы приехали сюда плотину строить?
— Ты тоже могла спросить про это у вербовщика. Язык бы не отсох.
И зашумели:
— Ты бригадир.
— Отстаивай наши интересы.
— Правильно, девочки!
— Раз бригадир, значит…
— Что значит? — подбоченилась Гапуся и грозно встала возле одной из девчат, которую и не знала еще, как зовут, и которую страх как напугала своим грозным видом. — Что значит? Хочешь, так я тебе это бригадирство сейчас же и передам? Все мои полномочия? И пойди поговори с начальником. Он такой худющий от всех нас сделался, что едва на ногах стоит. Когда надо будет, через месяц-другой, он мне честное слово коммуниста дал, что переведет нас на плотину.
— А ты и поверила?
— А я комсомолка и должна верить слову коммуниста.
— А я вот не верю. Вранье. Сказал твой коммунист да тут же и позабыл.
— Что?
— А вот и то. Не выйдем на работу — и всего делов.
Эти слова потонули во всеобщем гаме. Так всегда бывает, когда заспорят сразу несколько девушек, или даже девочек, или, не приведи боже, несколько настоящих, знающих себе цену женщин. Тут хоть уши затыкай и беги прочь сломя голову, только бы подальше.
Кричали:
— Правильно!
— Как миленьких обманули!
— Нужны мы им, страсть!
— Пообещал, и ладно!
— Не выходить, и все тут. Что они с нами сделают!
Благоразумные кричали:
— А не выйдем — под суд отдадут!
— Будут они с нами нянчиться!
— Сначала надо научиться специальности, а потом и условия ставить!
К счастью, кричали-надрывались не восемь девушек, всего лишь семь. Восьмая, бригадирша Синепупенко, прислонясь плечом к дверному косяку и скрестив на груди руки, слушала эту коллективную истерику, а наслушавшись вдоволь, оттолкнулась от косяка, прошла к столу, шлепнула по нему ладонью и гаркнула что было сил:
— Кончай базар!
И сразу наступила тишина.
— Так вот что я скажу, — прозвучал голое Гапуси. — Завтра выходим туда, куда нас поставили. А кто не хочет, может сейчас же уматывать из бригады со всеми своими шмотками. Есть охочие? Нету? Тогда и не думайте зазря себе глотки драть. Все!
Увлеченная созданием комсомольской организации, в поисках помощи и опоры среди заводской молодежи Вика неожиданно наткнулась на строителя сборочного цеха Федора Сковороду.
— Здравствуйте вам, — сказал однажды Федька, спрыгнув с подмостьев, где мешал раствор для каменщиков, и вытирая руки о штаны. — Я удивляюсь вам: такую огромную работу проводите среди молодежи и совсем как есть одна. Когда у нас на селе была комсомольская ячейка…
— Здравствуйте! — радостно воскликнула Вика, пожимая его руку. — Вы комсомолец? Это же замечательно! Почему вы не стали до сих пор на учет?
— Так какой же учет, если у меня ни билета при себе, ни каких других документов. Я вам скажу, что при немцах такие документы было нельзя держать, и я зарыл их под хатой, а хату немцы спалили.
— Откуда вы?
— Да тут недалеко, с Каменки. Может, слышали?
И Федька поведал ей довольно правдивую историю о том, как фашисты чинили в селах надругательства над людьми, угоняли на работу в Германию сельскую молодежь и как ему чудом удалось спастись от этой проклятой каторги. Про то, что служил у немцев полицаем, Федька молчал.
Да что можно было рассказать об этом? Все селяне видели, как он ходил по дворам с нагайкой в руке, постегивая ею голенище сапога. И никто не знал, почему он совершал этакое паскудство. А полицай-то он был липовый. В полицаи-то он попал по заданию подпольщиков. Вот какое дело! Но теперь об этом никто не знал, ибо человека, который давал Федьке Сковороде задание вступить в контакт с оккупантами и заручиться их доверием, того человека не было в живых.
Звали того человека Николаем Власовичем Тарасовым, был он завхозом в межрайонной школе механизаторов, в которой учился Сковорода. За день до прихода немцев в райцентр, когда вся школа уже была эвакуирована, Николай Власович позвал к себе в опустевшую кладовку курсанта Сковороду и сказал:
— Этот разговор будет между нами. Никто не должен знать о нем, кроме нас с тобой, понял?
— Понял, — сказал Федька.
— А согласишься ты, не согласишься — дело твое.
— Я на все согласный, что вы мне сейчас предложите, Николай Власович.
— Наступает трудное время. Согласен ли ты помогать нам в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками?
— Согласен, — без промедления ответил Федька.
— Я так и думал, что не ошибся в тебе. Слушай меня внимательно: немцы, занимая нашу территорию, создают из разного отребья, изменников и предателей полицейские команды. Ты останешься здесь, придешь к немцам и предложишь свои услуги. И попросишься к себе в село. Нам в Каменке как раз нужен свой человек.
— А шо робить?
— Что тебе делать, узнаешь потом, когда войдешь к ним в доверие. Одним словом, когда надо будет, мы сами к тебе придем. Придет человек и скажет, что делать.
— Кто ж то будет?
— Скорей всего, я.
— А вас они, случаем, не схватят?
— А это уж не твоя забота, Федя. Ты свое дело исполняй, я свое буду исполнять. А может статься, что к тебе придет кто-нибудь и другой. Запомни слова, с какими он придет к тебе: "Вам кланяется дядька Микола". Понял? Самые простые слова, и ничего больше. Но на селе ты стань на виду, чтоб ни немцы, ни кто другой ни в чем тебя не смогли заподозрить.
Вот так комсомолец Федор Сковорода, восемнадцати лет от роду, стал полицаем в своем родном селе Каменке, пособником немецко-фашистских захватчиков. Шли недели, месяцы, а никто к нему с тем заветным приветом от дядьки Миколы не обращался. В округе все сильнее и сильнее разгоралась партизанская и подпольная борьба, а Федька Сковорода оставался не у дел и терпеливо ждал своего часа. Зимою сорок второго года стало в Каменке известно, что в райцентре схвачен и расстрелян один из руководителей районного подполья Николай Власович Тарасов, тот самый дядька Микола, от которого с таким нетерпением ждал привета Федька Сковорода. Но он и тут не пал духом и продолжал дожидаться связного от подпольщиков. А время бежало, но к нему никто с теми драгоценными для него словами не приходил.
Полную нелепость своего положения он понял, когда пустился из родного села вдогонку за немцами. И чем дальше уходил с ними на запад, тем понятнее и яснее становилось ему, в какую дикую трясину занесла его судьба. Он спалил все свои полицейские документы, три дня просидел на бахче у старого глухого деда и покинул пропахший прелым листом, сеном, кулешом да тютюном дедов курень, лишь когда пришли советские солдаты.
Но домой он не вернулся. В родную Каменку дорога была заказана, он понимал, что может произойти, если явится к селянам, и поступил на железную дорогу рабочим-ремонтником, предъявив в отделе кадров старую, довоенную мятую справку, выданную районной школой механизаторов. Этой справки по тем суматошным, беспорядочным временам вполне хватило для поступления в ремонтную бригаду. Все спасение его теперь заключалось в том, чтобы лучше работать, и Федька лупил молотком по костылям изо всех сил. Его скоро отметили в приказе, но тут на узловой станции, где остановился их ремонтный поезд, повстречался Федьке односельчанин; ехал из госпиталя на фронт; очень Федьке обрадовался, стал расспрашивать про родичей, про соседей, кто жив, кто где, но Федьку эта встреча перепугала до смерти. Расставшись с земляком, он вновь почувствовал всю неустойчивость и шаткость своего положения и начал уж было подумывать о том, что не лучше ли ему пойти куда следует и рассказать все, как было и как он попал в полицаи. Но кто мог подтвердить его слова? Николай Власович погиб. А ведь Федька ту же Гапку Синепупенчиху предупредил об угоне в Германию, а одного красноармейца… Да разве найдешь того красноармейца, которого неделю спустя после прихода немцев на левобережье Федька повстречал в дальней балке, вовсе отощавшего, с потертыми ногами, накормил, дал краюху хлеба и вывел ночью на верную дорогу? Пробрался ль тот солдат к своим? Вот бы теперь повстречать его! Замолвил бы солдат за Федьку доброе слово. Но никто про ту историю, кроме их двоих, опять же не ведал, свидетелей не было, и идти с признаниями было страшно. Как все обернется, поверят ли, не поверят — бабушка надвое сказала, а пока он на своб