— Ну что же, Лядова, — сказал Клебанов. — Молодец. Вот и самостоятельность проявила. Находчивость. Недаром на фронте побывала.
— Но ведь там я была санитаркой, — сказала Вика.
— Неважно кем, важно, была, — убежденно сказал Алеша. — Там, в бою, и солдат, и генерал — все едины и ответственны, только разные задачи решают, вот и все. У кого полегче, у кого посложнее, у кого задачка про одну лошадиную силу, у кого из высшей математики. Но если человек побывал на фронте, это уже что-то значит. Этот человек дороже ценится. Поняла меня?
Вика кивнула и сказала:
— У меня один вопрос: если хлопец лишился во время оккупации комсомольского билета, немцы сожгли его дом и билет сгорел, можно восстановить стаж?
— С кем это такой случаи?
— Я просто интересуюсь. Можно?
— Нет, — жестко сказал Клебанов. — Вместе с домом сгорел, сам по трусости сжег — кто докажет? А что он делал, это твой человек? Сидел сложа руки?
— Нет, — горячо возразила Вика. — Сражался, мстил. Людей спасал от рабства.
— Есть свидетели?
— И дом его за это немцы сожгли.
— Я спрашиваю, есть свидетели?
"А в самом деле, — подумала Вика, — я ведь про свидетелей ничего не знаю. Но, наверное, есть".
— Конечно, есть, — сказала она.
— Если есть, другой коленкор. Можно будет подумать и о восстановлении стажа.
— А если нет — заново?
— Заново. На общих основаниях и с внимательной проверкой его деятельности во время оккупации. Бывают случаи, что такие комсомольцы и у фрицев в холуях ходили, своих продавали, а теперь пытаются чужие заслуги перед родиной присвоить. Но если они и не в предателях числились, а просто бездействовали, когда такие, как Зоя, Александр Матросов, Лиза Чайкина, ребята-краснодонцы, бесстрашно, ради нашей победы шли на смерть и муки, все равно таким нет места в комсомоле. И нет им никакого оправдания. И стоит ли таких, потерявших неизвестно где свои комсомольские билеты, снова принимать в комсомол — еще надо внимательно посмотреть и как следует в этом разобраться.
"Как сговорились все равно, — подумала Вика. — Водолазы требуют разобраться, Клебанов туда же гнет. Будто я не понимаю людей. Я все прекрасно понимаю, меня не проведешь…"
— А теперь поговорим о тебе, — продолжал Алеша. — Приглядывайся к Евгену Кузьмичу Поливоде, прислушивайся к его советам, пока он у вас на заводе. Это очень дельный, умный человек, настоящий коммунист.
— Что значит — пока?
— Все может случиться, — загадочно сказал Клебанов. — Повышение, например, по службе и так далее.
Вот ты уже комсомольский работник с организаторским опытом. Тебе бы, конечно, отдельную комнату надо, чтобы было где и подготовиться и почитать литературу в тишине, но погоди — отстроимся, получишь.
— Да я и не нуждаюсь.
— Свой бывший дом, где до войны жила, видела?
— Видела, — вздохнула Вика. — Одни стены. Мне и в общежитии сейчас хорошо, — бодро продолжала она. — Все время с комсомольцами. Утвердите наш протокол.
— Утвердим, за этим дело не станет. Но ты должна помнить — комсорг на заводе лицо разностороннее, многогранное: быт молодежи, культурный досуг, политинформация, производственные успехи — все в кругу твоих обязанностей…
Вика, слушая Алешу, внимательно глядела на его совсем еще юное, с чуть пробившимися золотистыми усиками лицо, и ей вдруг захотелось поцеловать его. Она смутилась этого мгновенного желания и покраснела, отведя глаза в сторону.
"Дура какая набитая, — выругала она себя, — гляди, что вздумала, комсорга ЦК целовать. Да какой же он комсорг, — тут же возразила она себе, — он же просто Алеша. — И рассердилась: — Вот он покажет тебе, какой он Алеша…"
А Клебанов все говорил и говорил и все возвращался к фразе: "А теперь давай поговорим о тебе". Как будто это было главным — личная жизнь и деятельность секретаря комсомольской организации мехзавода Вики Лядовой.
"А почему обо мне? — думала Вика, слушая его и все поглаживая в задумчивости, теперь уже машинально, бортик дивана. — Я ведь пока еще ничего такого и не сделала. Почему обо мне?"
Откуда было знать ей, глупой доверчивой девчонке, что Алеша Клебанов давно уже взял ее, как говорят, на заметку, давно уже приценивается и приглядывается к работе ее.
Так и не поняв ничего, она покинула кабинет Клебанова. Поняла гораздо позже. Поняла и ахнула.
Прошел месяц. Бригада Агриппины Синепупенко уже работала на кладке стен пятиэтажного сорокаквартирного, с балконами, жилого дома. Солнце сияло над головами девчат, теплый верховой ветерок легкими, мягкими порывами налетал на подмостья, трепал волосы, косынки, фартуки. Работали дружно, кладка шла ровно, раствор выдавливался в пазах самую малость, как раз, чтобы подхватить мастерком. Четверо, во главе с бригадиршей, клали стену, двое бегали по подмостьям, подавая кирпич, двое готовили раствор: сыпали в деревянное корыто цемент с песком, заливали водой, мешали, кидали совковыми лопатами в бадьи, тащили к каменщицам-укладчицам. Только руки да поясница ноют к вечеру, только усталость пытается свалить с ног, так что к концу дня кажется — ткнут в спину пальцем, и упадешь как подкошенная. Но умоются, переоденутся, поужинают чем орс по карточкам отоварил — и вновь воспрянут духом.
— Давай, давай! — кричит кто-то из девчат. — Пошевеливайся!
— Даем, даем, — отвечает Гапуся.
Она страсть как довольна: почти вошли в норму. Теперь темпы, темпы! Не отставай от других бригад, пошевеливайся, поспешай да за качеством следи! Вот и начальство, отощавший от болезни прораб, приглядывается уже с ласковой, уважительной улыбкой. Ничего, скоро ты не так еще заулыбаешься, когда распорядятся перевести Гапусину бригаду на мехзавод!
Кто распорядится? Есть кому. Пока до поры до времени Гапуся держит это в тайне. Только долго ли сумеет продержать, кто знает?
У нее есть и другие тайны. Разве это не тайна, что она вот уж дважды встречалась с водолазом Жуковым Леней. Еще какая тайна!
Первый раз она встретилась с ним на танцевальной площадке в городском парке культуры и отдыха.
Гремела радиола, от свежеструганых, политых для прохлады водою досок веранды валило тепло. Жуков был в белом кителе с ослепительно сияющими пуговицами и "крабом" над козырьком мичманки. Если к яростно жгучим пуговицам на кителе, к "крабу" на фуражке прибавить еще, что хлопцев на веранде было куда как меньше девчат, станет совсем ясно, какое впечатление произвел водолаз. Не обращая на устремленные на него взоры буквально никакого внимания, четко печатая шаг, водолаз подошел к Гапусе и вежливо сказал;
— Разрешите вас пригласить.
Гапуся глянула на "краб", украшавший фуражку моряка, глянула на тот "краб" своими прекрасными синими очами, шевельнула темными ресницами и загадочно усмехнулась. Моряк пошатнулся, но устоял. Сдается, он потому устоял, что вовремя широко, словно на палубе корабля, расставил ноги. И в тот же миг литая трудовая рука Гапуси легла ему на плечо, он осторожно, нежно подхватил ее за талию, и они закружились по веранде.
— Я вас где-то встречал, — сказал Жуков, накружившись и теперь уже медленно плывя следом за Гапусей вдоль загородки. — Давайте познакомимся.
— Да мы же знакомые!
— Каким образом?
— Да в поезде. Вспомните хорошенько.
Жуков свел брови, подумал.
— Так. Правильно. Вспомнил, прошу прощения.
— А где же ваш товарищ?
— Мой товарищ сейчас сидит на дне реки. Так сказать, трудится не покладая рук, а я, заскучав без него, пришел сюда и встретил вас.
Жуков и Ненашев, доложив в управлении гидростроя о своем прибытии, поселились в правобережном поселке, в домике, сложенном из саманного кирпича и крытом серой черепицей. В том доме размещалась водолазная команда во главе с мичманом.
Дел у водолазов было много: поднимали со дна реки искореженные взрывами металлические конструкции, растаскивали, выволакивали на прибрежную полосу глыбы железобетона, расчищали речное русло вдоль плотины по верхнему бьефу. Еще рискованнее, опаснее было отыскивать, обезвреживать и поднимать с речного дна мины и авиабомбы, заложенные под уцелевшие бычки и в потерне — внутренней галерее плотины, которые немцы при отступлении не успели или не смогли взорвать.
Упомянув о том, что Ненашев будто бы беспечно возится на речном дне, Жуков несколько исказил факты. Ненашев в это время, бледный и усталый, лежал на койке, приходил в себя. Он давно уже вместе с Жуковым занимался исследованием потерны, стараясь найти в ней такое место, где при тяжелой работе водолазы могли бы отдохнуть, не поднимаясь на поверхность. Чтобы можно было скинуть маску и отдышаться. Нынче они исследовали потерну и наконец-то добрались до того участка, где тоннель оказался не совсем, не до верхнего края, не под пробку заполнен водой. Это было очень важным открытием. Но хорош ли, чист ли там воздух? Вот это-то и надо было установить Лене с Сережей, когда они спустились в потерну второй раз.
Они влезли по веревочной лестнице на дорожный мост, потом по такой же лестнице еще выше на крановый. Потом опустились в провал между бычками и там надели маски, водолазные костюмы, включили кислородные приборы и вползли, чуть не обдирая бока о многометровую бетонную толщу плотины, в потерну.
Они долго шныряли под водой, заполнившей тоннель, плыли скачками и вправо и влево, натыкаясь на бетонные стены, стукаясь о такую же бетонную толщу головами, и наконец вновь нашли то место, где потерна была не заполнена доверху. Они высунули головы из воды, Ненашев первый сдернул с лица маску, вдохнул раз-другой и, потеряв сознание, начал тонуть. Жуков, не успевший снять маски, нырнул, подхватил друга, натянул на него маску и понес на руках, сам уже задыхаясь, вдоль железобетонного, заполненного водою коридора.
Сколько времени все это длилось? Мгновение? Пять минут? Кто знает. Жуков и сам бы не мог точно сказать, сколько. Но теперь Сережа, придя в себя и отдышавшись, спал…
— А где же та ваша девушка, которую вы сопровождали? — спрашивала меж тем Гапуся, танцуя.