— Куда? — вскричала Вика.
— А туда, — Евген Кузьмич до того неопределенно взмахнул рукой, что этот жест его мог означать и направо, и налево, и за спину, и даже в небо. — Туда, — повторил он добродушно, — на левый берег.
— Уходите, — огорченно проговорила Вика. — А я так привыкла к вам.
— И я привык к тебе. Но что же делать? А не ты ли сама говоришь, что надо работать там, где всего нужнее, куда бы тебя ни послали, хоть к черту на рога?
— Так.
— О! Видишь?! А твой Сковорода молодец, — переменил он разговор. — Где ты только таких орлов выкапываешь?
— Я вижу человека сразу. Вот и Гапуся Синепупенко…
— Синенупенко, Синепупенко, — в задумчивости, нараспев проговорил Евген Кузьмич. — Все, Виктория, уже тут не хозяин, тут меня уже нема, и я теперь вроде человека-невидимки. Вот зараз придет новый директор, ты его и атакуй. Заходи в гости, будь ласка. И на новую работу, и домой. Жена уже спрашивала про тебя не раз и не два.
— До свидания, — печально сказала Вика. — Я пойду.
— Иди, дочка, — и он поднялся, грузный, красношеий, тяжело сопя, пошел следом за ней, вежливо проводил до двери, крепко на прощанье пожав ее узкую ладошку. Так крепко, что даже пальцы у нее слиплись.
А вернувшись к столу, Евген Кузьмич Поливода снял телефонную трубку и позвонил Алеше Клебанову.
— Слушай, комсорг, — сказал он. — Тут вот у меня сейчас возникла некоторая идея.
— Знаю твою идею, Евген Кузьмич.
— Что ты можешь знать?
— Какая у Поливоды может возникнуть идея.
— Ну, какая?
— Забрать Лядову с собою на левый берег.
— Вот бисова ты душа, Клебанов! Угадал! Попал в самую точку!
— А ведь там у нее будет почти полтыщи человек молодежи.
— Сдюжит. Помогу, отпусти только. Такая она огорченная сейчас ушла от меня, ужас. Волосы дыбом становятся.
— Так ты ее забираешь только потому, что не хочешь огорчить?
— Да нет, не финти, Клебанов. Ты же все как есть хорошо понимаешь, во всем разбираешься не хуже взрослого.
— Вот это уже пошел деловой разговор. Придется уважить тебя, поговорить с ней. По-взрослому поговорить, Евген Кузьмич, или как?
— Валяй по-взрослому. Я сейчас пошлю ее к тебе.
— Посылай, так и быть.
Евген Кузьмич Поливода, не мешкая ни минуты, приказал разыскать Лядову и срочно направить ее к комсоргу строительства.
Распорядясь и повеселев от идеи, что вдруг пришла ему на ум, он вновь принялся готовиться к сдаче дел, бодро, хотя и фальшиво напевая под нос мотив известной и очень популярной в годы его молодости песенки "Кирпичики":
— Синепупенко, Синепупенко, тра-ля-ля, тра-ля-ля, тра-ля-ля…
А Вика в это время уже входила с радостно бьющимся сердцем в кабинет Алеши Клебанова. С каких пор сердце ее начало биться с таким восторгом, стоило лишь кому-нибудь хоть вскользь упомянуть имя комсорга ЦК? С какого момента? Но кто его знает, это бедное девичье сердце, то сладко замирающее, то рвущееся из груди и бросающее тебя то в жар, то в холод…
— Садись, Лядова, — сказал Алеша. — Будет разговор.
Вика села на диван и, по обыкновению дружески погладив ладонью царапины на боковой стойке, восторженно глянула на Алешу и сказала;
— Я слушаю.
— Как там у тебя на заводе?
Вика пожала плечиком:
— Нормально.
— Это я знаю, — сказал Клебанов. — А конкретнее?
Но что же могло быть конкретнее этого всеобъемлющего, определенного, все, кажется, объясняющего слова "нормально".
На заводе ее уже успели и полюбить, и возненавидеть.
Уважал Евген Кузьмич Поливода, комсомольцы, которых теперь на заводе было сто девять человек. Ненавидела комендантша мужских общежитий.
После того как Сковорода выпил по настоянию Вики раствор марганцовки, она пошла к комендантше и изложила ей свои некоторые соображения о чистоте и порядке.
Вот какой у них состоялся разговор:
— Вы комендант?
— Я.
— Почему вы нерегулярно меняете белье в мужском общежитии? На таком белье свиньи спать не будут, не то что люди.
— А ты что, успела поспать на нем?
— Вы бестактная и грубая женщина. Немедленно смените, и чтобы никогда это не повторялось.
— Гляди, какая выискалась! Первый раз вижу такую.
— Теперь будете видеть ежедневно.
— Вывались отсюда.
— Я не только не вывалюсь. Я не выйду из вашей кладовки, пока вы не отсчитаете при мне четырнадцать простыней и семь наволочек. — И с этими словами Вика решительно и прочно уселась на табуретку.
— Да кто ты такая? — вскричала комендантша. — Да я тебя ногтем придавлю, если хочешь знать.
— Не орите, — хладнокровно сказала Вика. — Я комсорг. Представитель комсомола. Заместитель Евгена Кузьмича Поливоды. Ясно?
— Ах ты батюшки! — всплеснула руками комендантша, тут же изобразив на лице не очень искреннюю широкую улыбку. — Ты б так и сказала давно, дитятко мое ненаглядное!
— Прошу без фамильярностей.
— Да какие могут быть разговоры! Вот тебе и наволочки, вот тебе и простыни… Да я сама их и застелю!..
— Так вы и сделаете, — холодно сказала Вика, поднимаясь, — через час проверю.
Через час Федька Сковорода, которому после марганцовки враз полегчало, уже лежал на чистой простыне.
— Вот, — сказал он навестившей его Вике. — Прибежала комендантша, аж глаза вылупила, давай все сдирать и стелить новое, або пожар, або что.
Вика сказала:
— Так должно быть в каждом общежитии. Я добьюсь этого.
И добилась. Но комендантша люто возненавидела ее.
— …Так, говоришь, нормально? — спросил Алеша.
— Нормально, — подтвердила Вика. — Завтра культпоход в городской театр.
— А что там?
— "Фронт" Корнейчука.
— Я уже видел.
— Может, посмотришь с нами еще раз? Не убудет тебя.
Алеша уклонился от ответа.
— Ты вот что послушай, — сказал он. — Не хочешь ли ты другую организаций принять? Не надоело ли тебе на заводе?
— Нет, не надоело.
— А там размах, широта. Вот уж где самостоятельность можно проявить.
— Где?
— На левом берегу. Самое главное сейчас направление. Пойдешь?
— Боюсь.
— К Поливоде не пойдешь?
— К нему пойду.
— Завтра-послезавтра сдашь дела своему заместителю и примешь левый берег. Там тебе будет где развернуться, показать свою самостоятельность.
— Вот ты, бисова фамилия, такая прилипчивая, страсть, — пробормотал в одно прекрасное утро начальник левого берега Евген Кузьмич Поливода, сидя у себя в кабинете и в задумчивости, а может, даже в рассеянности напевая на манер популярных в годы его молодости "Кирпичиков": — Синепупенко, Синепупенко, траля…
Как только он принял левый берег, так прямо в тот же день последовал приказ начальника строительства ГЭС товарища Локтева о том, что в подчинение Поливоде отдается еще и восстановление подсобного хозяйства, расположенного в двенадцати километрах от города, посередь самой что ни есть степи. Тем приказом Поливоде вменялось в обязанность обеспечение строительства коровников, свинарников да птичников всем необходимым. В том числе и рабочей силой. И как раз на это степное строительство срочно потребовалось перебросить еще одну бригаду, и Поливода не знал, где ту бригаду ему взять. И вот он сказал себе: "Стоп, машина!"
Придумал Поливода. Вспомнилось ему, что бригада Синепупенко сейчас уже в его подчинении, что эта бригада просит забрать ее с городских жилых домов, что за нее ратовала сама Виктория, и, стало быть, проще пареной репы будет перебросить бригаду Синепупенко в степь, на подсобку.
И это должностное перемещение произошло самым обычным, ординарным порядком, если не считать взрыва негодования, который — обрушили девушки на голову своей бригадирши. А так все случилось даже очень просто: подали к общежитию расхристанную на военных дорогах, списанную из армейского автобата, трепыхающуюся и дребезжащую клепаными крыльями полуторку, девушки, продолжая громко, вслух выражать чувства, побросали в кузов вещички и покатили на лоно природы.
А чувства их были гневны, мрачны и ужасны. Сперва эти чувства в полном комплекте были выражены Гапусе, телке, дурехе, которую и прораб, и знакомый водолаз, и эта знакомая ее дивчина надули самым нахальным образом. Да как это может быть, чтобы обещать одно, а сделать другое? Это же все равно, что в душу человеку наплевать. А бригадирша, дура набитая, сносила все эти коварные обманы и слепо верила обещаниям.
Но Гапуся недаром считалась опытной бригадиршей. Она внимательно выслушала девичьи речи, выбрала наиболее удачный момент, подбоченилась да и сама взорвалась. И как! Подружки ее даже рты от изумления поразевали и умолкли разом.
— Чтоб всем им повылазило! — кричала Гапуся. — Чтоб та Вика, замухрышка чертова, и на глаза мне больше не попадалась! Чтоб тот Леня — водолаз, ухажер несчастный…
И пошла, и поехала перечислять всякие подробности минут на двадцать пять без передыху. А когда высказалась, то ее бригадирский авторитет в глазах девчат был вновь восстановлен во всем его первозданном объеме. И попробовала было одна из девчат, Дуся Огольцова, предложить "не ехать, и все", да Гапуся так строго глянула на нее своими прекрасными небесными очами, что Дуся первая прытко потащила чемоданчик к полуторке.
Так бригада деревенских девушек, приехавших в город на восстановление знаменитой ГЭС, по стечению нелепых обстоятельств была выдворена из города вновь на степные просторы, в деревню, где кричали петухи, блеяли овцы, раздавалось мычанье, ржанье, кудахтанье, хрюканье, пахло свежим сеном, навозом, скороспелыми яблоками, и о городе, о ГЭС напоминали разве что орсовские экспедиторы, приезжавшие каждое утро на грузовиках за молоком, овощами и другой сельскохозяйственной продукцией.
Хозяйство подсобки находилось в плачевном состоянии, и строителям, брошенным сюда из города, надлежало до осенних дождей, до заморозков-холодов подготовить к зимним условиям разрушенные фашистами, а то и самостоятельно развалившиеся от старости помещения для людей, скота, картофеля и овощей.