и победных грамот. Даже грамоту ЦК ВЛКСМ и Государственного Комитета Обороны. Про эту стахановскую бригаду однажды сообщалось в сводке Совинформбюро. Вот какая это была бригада. И не случайно вовсе, конечно, Евген Кузьмич Поливода сразу же, лишь только прибыли радостные Гапусины девчата, послал их на несколько дней к Лене Ковшовой, чтоб научила их, как готовить блок, открывать бадьи с бетоном и прочим другим премудростям.
Поддал только приглядываться, а Гапуся сразу распорядилась совсем иначе. "Зачем стоять да глазеть, — подумала она, — лучше все перенять в работе", — и расставила своих девчат рядом с ковшовцами и на укладку, и на транспортировку, и на бадьи, так что бригада Ковшовой сразу увеличилась вдвое и дни что простаивала: бетонный завод не успевал подавать бетон, плотники ладить опалубку, арматурщики вязать проволоку. И были тогда установлены ковшовцами с помощью Гапусиных девчат рекордные цифры укладки бетона за смену — по двести пятьдесят кубометров. А если б не простои, эта цифра, наверное, была бы умопомрачительной.
А две недели спустя Алеша Клебанов, просматривая ежедневную сводку работ, задержал свое внимание на незнакомой ему фамилии Синепупенко и удивленно сказал, обращаясь к сидевшей тогда в его кабинете комсоргу левого берега:
— Ого! Синепупенко сто семьдесят кубов за смену. Это что за бригада?
— Это Гапуся Синепупенко. Очень талантливая девушка. Недавно переведена Ёвгеном Кузьмичом по личной ее просьбе с подсобного хозяйства. — И как бы между прочим добавила: — Я хочу организовать ее соревнование с Ковшовой.
— С Ковшовой трудно соревноваться.
— У Гапуси свой метод. Евген Кузьмич одобрил.
Евген Кузьмич одобрил. Евгену Кузьмичу так и не удалось осуществить свою идею и самому обучить Гапусю Синепупенко кладке бетона. Он постоял, посмотрел, как она после учебы у Ковшовой распоряжается подругами, и решил не мешать. Умело, понял он, распоряжается.
— Расскажи, что за метод, — попросил Алеша.
— У Ковшовой каждый день новые разнарядки, все на разных работах. Сегодня открывают бадьи, завтра кладут бетон, послезавтра транспортируют, а Синепупенко додумалась закрепить за девчатами постоянные участки. Как встала, предположим, на укладку, так каждый день на укладке. Она этот метод перехватила у кого-то на строительстве жилмассива. И вот результат — сто семьдесят кубов.
— Это же как в артиллерийском расчете! — сказал Алеша, знавший толк во взаимодействиях артиллерийских батарейцев, будь то хоть при орудиях большого калибра, хоть у противотанковых сорокапяток.
— Алеша, — вкрадчиво, как бы между прочим, спросила меж тем Вика. — Ты давно не был в театре?
Она уже в какой раз спрашивала его при случае об этом. А он никак не мог догадаться почему.
— Давно, — с простецкой откровенностью признался Алеша.
Вика даже зажмурилась в предчувствии чего-то необычайного, что вот-вот должно было бы случиться между ними. Вдруг Алеша возьмет и воскликнет: "Вика! Помоги мне восполнить этот пробел в моей жизни! Пойдем сегодня же вместе в театр! Не откажи мне в этой маленькой просьбе!" Что ему стоит? Ах, с каким бы удовольствием она приняла такое предложение! Конечно, не показала бы и виду, будто так уж она и довольна, но…
— Закрутился, — продолжал свои добропорядочные раскаяния Алеша Клебанов. — Наверно, я такой уж неорганизованный человек и никак не могу распорядиться своим временем, чтобы хватило его на все. Не успеешь оглянуться, а день кончился, а надо еще читать, готовиться, и спать хочется как сурку. Поверишь ли, иногда за ночь раза два голову под холодную воду сую, и ничего не помогает. Напасть какая-то, да и только.
— А на днях к нам приезжает Московский театр оперетты, — огорченно молвила Вика. — Афиши уже расклеены по городу.
— Ладно, они как-нибудь и на этот раз без меня обойдутся, — вздохнул Алеша. — А вообще, конечно, надо дисциплинировать себя. Но ты мне лучше про Синепупенко расскажи: кто она, откуда?
— Да почти местная, из села километрах в ста отсюда вниз по реке. Была в оккупации, натерпелась всего.
— А другие девчата откуда?
— Из самых различных мест. Одна даже из Сибири приехала, — упавшим голосом, разочарованно говорила Вика.
В это время бригада Агриппины Синепупенко, закончив смену, отдыхала в общежитии. Кто пил чай, кто взялся за вышивание, у кого нашлась постирушка, а Дуся Огольцова, сидя за столом, читала ужас как потрепанную книжку под названием "Дамское счастье" Эмиля Золя. Это было великолепно. "Экипаж катил и катил. На Венсенский вокзал прибыли как раз к поезду. За все платил Бодю, но Дениза объявила…"
— Когда мы все говорим, никто не читает, — повелительно сказала Гапуся и, подойдя к столу, захлопнула книгу, не дав Дусе, таким образом, узнать, что же объявила Дениза.
Оказывается, книга была захлопнута, потому что все, занимаясь своим делом, к тому же еще говорили. Кроме Дуси, разумеется. В комнате, заполненной койками, длинным столом посередке, табуретками и тумбочками, как все равно в больнице, искусно поддерживался несмолкаемый гомон, поскольку, случалось, говорили по две сразу, а изредка даже все вместе хором.
Разговор шел о соревновании с бригадой Лены Ковшовой.
Надоумила их на это Вика Лядова. Она завела обычай обходить по утрам стройку, чтобы знать, не нужна ли кому-нибудь ее скорая помощь. Побывав у Ковшовой, удостоверясь в том, что все девушки здоровы, веселы и сегодня опять обещают уложить за смену не меньше ста восьмидесяти кубометров, крикнув Лене на прощание: "Жми, дорогая! Держи знамя!" — минут двадцать спустя уже была в блоке сорок шестого бычка.
На сорок шестом бычке, на огромном сорок шестом ребре, держащем вместе с такими же могучими железобетонными ребрами великую дугу плотины со всеми ее сооружениями, пешеходной и проезжей дорогами, трамвайными путями, — на сорок шестом бычке, выстроенном некогда под руководством молодого инженера Евгена Кузьмича Поливоды, теперь день и ночь шли восстановительные работы. Бригады плотников, арматурщиков, бетонщиц, сменяясь, спешили, старались изо всех сил.
Поднимались из развалин и другие бычки, искалеченные фашистскими варварами, и там всюду тоже кипела напряженная, неустанная работа. Например, на двадцать восьмом, где работала прославленная бригада Лены Ковшовой, ежедневно ставились рекорды по укладке бетона. Здесь развевалось на сквозном речном ветру победное переходящее Красное знамя строительства.
Были смельчаки, пытавшиеся завладеть этим Красным знаменем, однако все их устремления оканчивались неудачами. Никто пока не смог не только опередить, по даже приблизиться к знаменитым бетонщицам. Сто восемьдесят кубометров за смену — такого еще никому не удавалось. Все бригады строительства держались на почтительном расстоянии, укладывая лишь по сто сорок — сто пятьдесят кубометров. И вот появилась новая, никому доселе не известная бригада Агриппины Синенупенко. Сто семьдесят кубов! Это уже было близко, совсем рядом с достижениями прославленных стахановок. И надо было без промедления поддержать и закрепить успех никому еще не известных бетонщиц. Этим и занялась Вика Лядова.
Сегодня у них произошел такой разговор.
Лядова. Сколько вчера уложили, девочки?
Синепупенко. Сто семьдесят.
Лядова. Молодцы! Так держать. Вы уже Ковшову подпираете!
Кто-то из бригады. Куда нам!
Еще кто-то. Мы пока помаленьку!
Лядова. Вызывайте Лену на соревнование.
Синепупенко. Тю на тебя! Как же можно! Она ж такая знаменитая! С ней сам начальник строительства товарищ Локтев за руку здоровается, не сойти мне с этого места, если вру.
Лядова. Ну и что же? У вас теперь почти одинаковые показатели. Серьезно подумайте. Есть все основания отобрать у нее знамя.
Кто-то из бригады. И отберем. Нам бы только бетону побольше да простоев поменьше!
Лядова. Это общая беда. Бетонный завод не успевает. Ковшова тоже иногда простаивает. Думайте, девочки!
И вот в общежитии шел такой разговор:
— А что в самом деле, возьмем и отберем у нее знамя.
— И верно, девчата.
— Прыткие какие: отберем! Она с этим знаменем, может, век не расстанется.
— Будто никто из нас не соревновался с ней. Не вышло же. Если б так просто — давно бы отобрали.
— А возьмем и отберем. Вчера сто семьдесят кубов, сегодня сто семьдесят. Что, нас на сто восемьдесят не хватит?..
— И верно, зачем мы сюда приехали? Зачем? А так и с подсобного хозяйства нечего было вертаться.
Тут-то Гапуся и захлопнула Дусино "Дамское счастье".
— А что, читать уже запрещено? — обиженно спросила Дуся.
— Поставим вопрос, чтоб все поровну, как ей, так и нам. Бетон поровну, опалубку вовремя…
Дуся, отложив книгу, прислушалась к гомону. Известно, что делать свое дело и в то же время вести серьезную непринужденную беседу может далеко не всякий. Такое совмещение получается лишь у искусных мастериц. А девочки из Гапусиной бригады как раз и были такими мастерицами, что только держись! Они и чай пить, и гладью вышивать или стирать — на все были горазды. На разговоры тоже.
И вот Дуся Огольцова, вслушавшись и вникнув в беседу подруг, поняв, наконец, смысл этой беседы, куда все клонится, поднялась с табуретки и воскликнула:
— От-бе-рем! Еще как отберем! И напишем такие слова: "И звонкой песнею пускай прославятся среди героев наши имена!"
— Совсем ошалела! — сказала Людмила Белослюдова, занимавшаяся рукоделием, с ласковым любопытством, не поднимая, однако, головы от вышивания, исподлобья поглядев на Дусю.
У всех девчат, у кого на Кубани, у кого на Урале, а у кого и не так далеко, были близкие и родные: мамы, братишки, бабушки, а у Люды Белослюдовой на фронте был даже настоящий жених. И он писал ей нежные письма, которые читали всей бригадой, и Люда все время очень переживала за него, и девушки тоже сердечно переживали вместе с ней, а когда от жениха долго не было весточек, их охватывали дурные предчувствия, и они начинали ухаживать за Людой, словно за больной, предупреждая все ее желания.