но, так. Но что же мне робить? Может, показать вид, будто никакого Федьки не знаю? Могла же я не читать тон заметки в газете? А так будет по справедливости и по чести? Или еще посоветоваться с кем?".
Гапуся пребывала в смятении.
Девчата тем временем расхваливали спасителя. По их словам, он так строен и пригож, что хоть картину с него рисуй.
— А бельмо есть? — спросила Гапуся. — На левом глазу?
Бельма на левом глазу Гапусиного спасителя никто не заметил.
— То вы со страху не разглядели, — сказала Гапуся. — У него бельмо на левом глазу.
— Чем критиковать, ты лучше сходи и поблагодари.
— Еще успеется. Я его так могу поблагодарить, что век помнить будет меня.
— Как увидишь, так и влюбишься.
— Плетете, сами не знаете чего.
— Не будь бесчувственной, Гапочка.
— Вот я и думаю, как мне свое чувство лучше проявить.
— А что долго думать? Пришла и сказала: здравствуйте, великое вам спасибо, дорогой товарищ, что спасли меня от неминуемой гибели. И пожми ему руку.
— Как же!
Переговариваясь, они укладывали последние кубометры бетона, опрокидывая бадьи со стылой жижей, выравнивая ту жижу лопатами, хлюпая по ней резиновыми сапогами, уминая, утрамбовывая перфораторами.
Работы на сорок шестом бычке заканчивались. Плотники в тот день сколотили последнюю опалубку. Девушки уже знали, что завтра дело у них начнется очень опасное: по приказу Локтева их бригаду перебрасывали на бетонировку донных отверстий. Пришла пора снова поднимать воду до рабочей отметки. Электрики заканчивали монтаж первого агрегата.
Вика дежурила на комсомольском посту в вечернюю смену, когда к ней пришла Гапуся Синепупенко.
— Доброго здоровьечка, Вика, — сказала она, присаживаясь на скамейку, вкопанную возле входа в дощатую сараюшку поста.
Вика стояла в дверном проеме, прислонясь к косяку плечом. Невдалеке по свежевырытой глубокой канаве электромонтажники тянули, раскручивали с огромной катушки многожильный кабель. Вика следила за их действиями и еще за тем, как плотно и добросовестно засылают они свою канаву. Жаркое косое вечернее солнце отбрасывало длинные тени от надстроек плотины, где-то совсем невдалеке тяжко сопел и вздыхал кран.
— С хорошей погодой, — сказала Гапуся после некоторого молчания. — А я шла мимо и думаю, дан зайду на комсомольский пост, может, есть какие новости чи еще что.
— Тебя какие новости интересуют? — спросила Вика. — С фронтов?
— У нас на фронте есть свой человек, — с достоинством сказала Гапуся, — может, знаешь, Люды Белослюдовой жених. Он, правда, не пишет, на каком фронте, на Первом Украинском, а может, на Третьем Белорусском, но пишет, скоро войне будет конец и они повсеместно бьют фрицев.
Помолчали, "А с чем же ты все-таки пожаловала ко мне? — подумала Вика, приглядываясь к Гапусе. — У тебя ведь есть какое-то другое, более важное дело, которое привело тебя сюда".
— Мы завтра на донные отверстия встаем, — сказала Гапуся.
— Я знаю, — сказала Вика. — Не страшно?
— А чего? — Гапуся удивленно пожала плечами. — Я уже один раз тонула. Тебе ж это известно.
— Мне известно не только это, — улыбнулась Вика. — Я даже знакома с человеком, который спас тебя.
— Я сама с ним знакома.
— Как? Уже?
— Уже, — сказала Гапуся. — Я что хочу спытать у тебя как у комсорга, вполне официально: чи есть, чи нема оправданья тем личностям, которые прислуживали у немцев?
— Нет, — твердо сказала Вика. — Предателям и изменникам Родины оправдания никакого нет и не может быть.
— Я тоже так думаю, — огорченно вздохнула Гапуся. — И как же мне быть? Ума не приложу. Голова идет кругом.
— А что? — насторожилась Вика.
— Да тут такой случай, даже трудно себе представить, чтоб такое могло случиться. Я только тебе одной про то расскажу, только дай честное слово, что между нами, хорошо?
— Ладно, — согласилась Вика.
— Так слушай хорошенько: тот человек, который меня спас… — Тут Гапуся сторожко поглядела направо-налево и, понизив голос, произнесла. — Тот человек был у немцев полицаем.
— Федя Сковорода? — вскричала Вика.
— Он.
— Не может быть!
— Еще как может.
— Предавал людей?
— Да нет, — замялась Гапуся, — того, чтоб конкретно предавал, сведений не имею, а полицаем был. И за меня сватался. И предупредил, когда немцы собрались угонять девчат в Германию. И теперь из воды вытащил. Без него я б утонула. Как же я на него донесу?
— Ты должна это сделать. Это твой гражданский долг.
— А как?
Вика не ответила. "Невероятно, — проносилось у нее в голове. — Старательный, исполнительный Федя Сковорода прислуживал нашим врагам! Неужели я неправа? Неужели мое отношение к людям ошибочно? Но как совместить его самоотверженный стахановский труд на восстановлении ГЭС, его поступок на реке с предательской деятельностью? Я запуталась! Я ничего не понимаю!"
— Где же та правда, кто скажет? — вопрошала тем временем Гапуся. — Кто мне скажет — по чести ли, по комсомольской ли совести будет объявлять людям о человеке, который спас тебя от лютой гибели? Меня еще батька, да и мама с сестрой и с братухой учили, да и в школе преподавали, что на добро надо отвечать добром. А как же теперь? Ну, добрые люди узнают про Федьку и то, и это, а что скажут те добрые люди про меня? Дивитесь, скажут люди, на эту неблагодарную девку! Эту злыдню человек от неволи спас, из реки вытащил, а она донесла на него, еще не успев и просохнуть.
— А все-таки ради правды ты должна это сделать, — сказала Вика. — Как бы кто ни думал потом о тебе, но справедливость должна восторжествовать. Человек должен получить все сполна по заслугам. — Вика поймала себя на том, что подражает сейчас и интонацией, и решительностью Алеше Клебанову. Да, именно так сказал бы в данном случае сам Алеша. — Но ты не ошиблась? — спросила она.
— Мне б да Федьку Сковороду не знать! — воскликнула Гапуся. — Когда мы с ним в одной школе учились! А может… — Гапуся помешкала, вопросительно поглядев на Вику. — Может, лучше сделать вид, что я никакого Сковороды здесь и не видала и газеты не читала?
— И это, ты считаешь, будет честным и благородным поступком с твоей стороны?
— А кто его знает, — уклончиво ответила Гапуся, — я ж к тебе с тем и пришла, чтоб посоветоваться.
Вика твердо сказала:
— Ты должна объявить все, что знаешь о нем. Не сделаешь ты, сделаю я.
— Коль на то пошла, так и ты не сделаешь, — проговорила Гапуся, поднимаясь и подбочениваясь.
— Почему? — удивилась Вика.
— А потому, что честное слово дала. Разговор между нами. Я еще подумаю, может, трохи…
Договорить им не удалось. В будке поста требовательно затрезвонил телефон, и Вика кинулась на зов его. Звонили с головного шлюза. Просили ускорить подачу бетона. Вика принялась звонить на бетонный завод, там долго не отвечали, а когда наконец переговорила с диспетчером завода, сообщила об этом разговоре на головной и вышла из будки, то Гапуси подле нигде уже не было.
Вика села на скамеечку к задумалась.
Бетонировка донных отверстий пошла полным ходом. Сперва их захлопывали железными щитами. Вода взбухала, но между щитами и рваными краями отверстий оставались щели, она врывалась в них шумно и угрожающе яростно. Щели затыкали обрезками труб, обернутыми войлоком, и тяжелыми просмоленными шарами из пакли и проволоки. Потом под воду спускались водолазы, чтобы окончательно заделать щели мешками с цементом и деревянными клиньями. И когда вода, наконец усмирясь, лишь скупо сочилась из-за щита, в донные отверстия входили бригады бетонщиц. Девушкам подавали бетон со стороны нижнего бьефа, опуская вагонетки с проезжей части плотины на толстых стальных тросах. Девчата подхватывали вагонетки и принимались за скоростную укладку железобетонных пробок.
А вода продолжала сочиться со всех сторон щита, сквозь узкие промоины и щели, готовая в любую минуту выдавить проволочные шары, трубы, обернутые паклей, мешки с цементом и хлынуть, мгновенно и легко смыв своим ревущим шквалом и бетонную жижу, и девушек, которые, стиснув зубы, спешили укладывать и утрамбовывать эту жижу в отверстия.
Работали, стараясь не думать о том, что впереди тридцатиметровая стена ледяной воды, едва сдерживаемая железным щитом, с боков и сверху бетонная толща плотины, а сзади — нижний бьеф, гранитные фиолетовые валуны, которые, если поглядеть сверху, с берега или с плотины, кажутся не больше спичечной коробки, а отсюда, из донного отверстия, величиной с двухэтажный дом.
Они работали в резиновых костюмах. У них стыли руки, в костюмы просачивалась холодная вода. Хватало булавочного прокола, чтобы вода попала в костюм и раздула его, как мешок.
Особенно трудно было подгонять бетонные пробки под верхнюю стенку. Работали, лежа на бетоне. Дело шло без помех, происшествий, и лишь при бетонировке седьмого дойного отверстия случилось сразу две беды: в тоннель прорвалась вода и в щель втянуло ногу водолаза.
Бригада Синепупенко, работавшая в это время в тоннеле, несмотря на аварийное положение, отказалась подняться на плотину, пока не заделает отверстия. Тогда к девушкам спустился сам Евген Кузьмич Поливода. Они работали, стоя по колено в воде. Агриппина что-то кричала. За шумом, царившим в тоннеле, слов издалека понять было невозможно.
Мутная холодная вода рвалась в щель, хлестала по ногам, а они упорно продолжали подвозить и укладывать бетон все так же по-своему, четко и слаженно, как артиллерийский расчет.
Евген Кузьмич скоро почувствовал, что холод начинает ломить, сковывать его ноги дикой болью. Две рослые девушки, тяжело дыша, с трудом толкали мимо него вагонетку с бетоном. Он узнал их забрызганные водой и цементом, посеревшие от холода лица. Это были Настя Ужвий и Маша Прошина. Евген Кузьмич нагнулся, уперся плечом в вагонетку и помог девушкам толкать ее.
— Водолаза втянуло ногами в щель! — крикнул он Агриппине, поравнявшись с нею.
— Кого?
— Водолаза Жукова.
Гапуся закричала не своим голосом: