— Часы загонял, — с горечью сказал я.
— Зачем?
— А жить на что?
— Загнал?
— Загнал.
— Кому?
— Часовому мастеру.
— За сколько?
— Вот, — гордо сказал я, выкладывая перед ним пачку денег.
Гриня пересчитал их и сказал:
— Пойдем вернем ему эти деньги и скажем, что он жулик.
Я запротестовал. Скандалить с часовщиком было для меня еще постыднее, чем продавать ему часы.
— Значит, не пойдешь? — спросил Гриня.
— Не пойду.
— Ай-яй-яй. Значит, будем обходиться одними моими часами?
— Пока не кончатся мои деньги. А потом и твои загоним.
— Ай-яй-яй, — сказал Гриня, восхищенно глядя на меня. — Нехорошо совершать дважды необдуманный поступок. Мы не будем продавать вторые часы. Они нам пригодятся, поскольку я завтра получу три тысячи рублей за альбом, которые не успел получить в прошлом году. Вот, — он небрежно кивнул на телефон, — сейчас договорился. Ну, а теперь пойдем есть шашлык, раз мы стали вдруг такими богатыми.
И мы пошли в шашлычную и по дороге — бог ты мой! — чуть не каждый третий встречный оказывался Грининым знакомым.
— А-а, здравствуй! — кричал ему, весь расплывшийся в улыбке, словно вот-вот растает в ней, толстый, усатый чистильщик обуви. — Когда приехал?
— Здравствуй! — словно глухому кричал Гриня. — Сегодня приехал.
— Э, уртак, салям алейкум![7] — приветствовал его минуту спустя ловкий, стройный черноглазый парень в тюбетейке, кителе и шароварах, заправленных в легкие шевровые сапожки.
— Алейкум салим! — радостно кричал Гриня. Они с размаху, как барышники на ярмарке, хлопнули по рукам, захохотали, обнялись, расцеловались и о чем-то оживленно заговорили, перебивая друг друга, по-узбекски.
Так, раскланиваясь и расшаркиваясь направо и налево, мы продвигались к нашей заветной цели — шашлычной и, надо сказать, прибыли туда не скоро.
Знакомые то и дело окликали Гриню и по-русски, и по-узбекски, и кроме чистильщика обуви да ловкого парня в кителе, оказавшегося работником местного радиовещания, нам повстречались: председатель корейского колхоза из района Той-Тюбе, актер драматического театра имени Хамзы, писатель Михаил Шевердин, какие-то две очень застенчивые великовозрастные девицы из Одессы, застрявшие в Ташкенте со времени эвакуации, и еще человек, наверное, пятнадцать самых различных возрастов, профессий и национальностей. И всем им Гриня представлял меня несколько театрально и торжественно, и все сейчас же начинали любезно расспрашивать меня, не устал ли я в дороге и как мне нравится в Ташкенте.
Последним Грининым знакомым на нашем пути в шашлычную был высокий старик, с большими, изрядно уже седыми вислыми усами, как у Т. Г. Шевченко, на гаком же величественном и добро-насмешливом лице. Он был строен, как тот малый из радиокомитета, и точно так же, как тот малый, одет. Только на кителе его была Золотая Звезда Героя Социалистического Труда и значок депутата Верховного Совета. И уже не он, а Гриня первый с поклоном произнес приветствие. Это был великий узбекский колхозник Хамракул Турсункулов, на всю страну прославленный председатель прославленного колхоза. Он приехал на сессию Верховного Совета республики, открывавшуюся утром следующего дня.
— Здравствуй, здравствуй, — покровительственно и величаво сказал он Грине. — Давно я не видел тебя. Как поживают твои родные, все ли здоровы, благополучно ли в вашем доме?
Возможно, он что-нибудь другое сказал, я не знаю узбекского языка, но по выражению его лица мне показалось, что именно это проговорил он, с отцовской снисходительностью, покровительственно усмехаясь, глядя на моего приятеля.
Мы с Гриней должны были самым первейшим делом, как можно скорее послать в свой еженедельник репортаж о начале сева хлопчатника. Но сеяли пока только на юге республики.
А под Ташкентом — когда?
Именно об этом, — я догадался, глядя на лицо моего приятеля, — спросил он прославленного из прославленнейших хлопкоробов.
Аксакал протянул руку, сорвал с дерева листок, помял его в пальцах и, покачав головой, вдруг по-русски сказал:
— Еще рано. Еще могут быть заморозки. Может быть, через несколько дней.
И мы любезно распрощались и пошли своей дорогой. Гриня объяснил: если Хамракул Турсункулов не сеет, значит, никто под Ташкентом не сеет, хотя у всех (оторви мне голову, — сказал Гриня) давно готовы к севу и семена, и машины. Но они ждут, когда выведет на поле своих колхозников Хамракул Турсункулов, когда он скажет им, как полководец: "Теперь пора", — и тогда вслед за ним на поля ринется все Подташкентье. Так повторялось из года в год. И никогда еще не было никаких отступлений от этого твердого правила.
Однако нынче все оказалось несколько иначе. Один из Грининых приятелей, корреспондент фотохроники ТАСС, присоединившийся к нам и чайхане, сказал, что, кажется, в Янги-Юльском районе начал сеять хлопок сосед Хамракула Турсункулова Саттар Каюмов.
И на следующий день мы выехали к этому председателю, столь дерзко нарушившему издавна заведенный порядок.
Утро было безоблачное, яркое, сочное от весенних красок. Цвел урюк, на других деревьях заметно прибавилось зелени, словно за ночь их основательно подкрасили. Мы катим в "виллисе", организованном для нас одним из веселых наших дорожных спутников, большеголовым крепышом, которого Гриня назвал ангелом-хранителем. Мы катим мимо глинобитных заборов, мимо фруктовых садов, кишлаков и виноградных плантаций. Кругом, куда ни глянь, работают трудолюбивые дехкане: кто — с лопатой возле арыка, кто — около машины, что-то прилаживая, пристраивая к ней. А пот смуглый, морщинистый, крепкий как орех, белобородый старик в тюбетейке и халате привязывает ишака к дереву около чайханы, решив, видно, посидеть на коврике, всласть попить несравненного душистого кок-чая, и не торопясь потолковать о том о сем со степенным и превелико любезным чайханщиком.
А мы все катим и катим, и я гляжу на все это: на дувалы, на ишаков, на огромные — выше человеческого роста — колеса арбы, катящиеся вслед за ишаками, на придорожные — над арыками — ресторанчики-чайханы — и никак не могу наглядеться на эти чудеса Востока.
В Ташкенте, когда мы пытались хоть что-нибудь узнать о Саттаре Каюмове, про которого — вот удивительно! — совершенно ничего не слыхал всезнающий Гриня, нам сказали следующее: три года назад нынче возглавляемый им колхоз был беден, как церковная крыса, хлопка собирал всего только по девять центнеров с гектара и задолжал к тому времени государству больше трехсот тысяч рублей. Но тут прибыл Саттар Каюмов, окончивший сельскохозяйственный институт, и засучив рукава взялся за дело. Одним словом, как сказали нам, в колхозе теперь уж полное изобилие, и в нынешнем году эти воспрянувшие духом колхозники, воодушевляемые своим неутомимым председателем, бахвалятся собрать хлопка с гектара не меньше пятидесяти центнеров. Удивительно: три года назад — девять центнеров, а теперь — пятьдесят! Даже я понял, какая это разница! За три года предприимчивый, расторопный председатель вежливо рассчитался с долгами и повысил урожайность хлопка почти в шесть раз! Нам, разумеется, захотелось узнать, как он дошел до такой жизни.
И вот он — Саттар Каюмов. Белолицый, плотный человек сидит на корточках с краю хлопкового поля и ковыряется в земле пальцем. Как мы потом узнали, это он следил за тем, глубоко ли ложатся в землю хлопковые семена. По полю ползает небольшой трактор, волоча за собой сеялку и шлейф густой пыли.
Увидев нас, Саттар Каюмов резво поднялся, и не успели мы представиться, он как родным братьям обрадовался нам, засиял, заулыбался.
— Надо знать, как падает в землю зерно, — прямо с ходу принялся объяснять он. — Зерно должно ложиться в зависимости от влажности почвы. Если почва влажная — мы кладем зерно на два-три сантиметра, мало влажная — пожалуйста, на четыре сантиметра. Всегда надо, чтобы зерно попало на влагу. Тогда будет хороший урожай. Потом мы ежедневно следим, за зерном. Мы следим, как оно набухает, как оно всходит. За этим следят все колхозники, звеньевые и бригадиры. Потом они следят за каждым листочком, за каждой коробочкой.
Карие глазки Саттара Каюмова весело, хитро щурятся, ощупывая нас. Он говорит не умолкая. Он великий оптимист, и потому, вероятно, ему все кажется прекрасным, особенно люди, окружающие его. Это, по его мнению, самые лучшие люди. Если верить ему, это самые лучшие люди не только в Янги-Юльском районе, не только в Узбекистане, не только в СССР, но и на всем земном шаре.
— Вот, пожалуйста, это наш самый лучший универсалист, — радостно кивает он в сторону проезжающего мимо нас трактора, на котором восседает малый в замасленной куртке. — Он обещал обработать своим трактором тысячу пятьсот га. А на сеялке сидит Нусрат Убайдуллаева, у нее лучшее комсомольское звено. Обратите внимание, она всегда сама засевает поле. Всем сеет бригадир, а она не доверяет даже ему. Вот, пожалуйста, лучший бригадир Зариб Сарымсаков. Эй. Зариб-ака! — что есть мочи заорал он, обращаясь к высокому, запыленному, в выгоревшей на солнце тюбетейке человеку. — Сколько ты будешь обрабатывать хлопчатника в этом году?
Зариб Сарымсаков, не то в задумчивости, не то в полудреме стоявший около мешка, в котором, словно белые короткие черви, лежали хлопковые семена, встрепенулся и, засмеявшись, тоже заорал во все горло:
— Сорок восемь гектаров!
— Вот, пожалуйста, сорок восемь гектаров, — победно говорил нам Саттар Каюмов. — Вот теперь он стоит и ждет, когда Нусрат Убайдуллаева засеет свой участок.
Трактор вновь приближается к нам, оглушительно треща, жарко воняя бензиновой гарью. На развороте Нусрат Убайдуллаева, лихорадочно трясясь на сеялке, что-то кричит бригадиру, тот поспешно подхватывает обеими руками мешок и так, словно обнявшись со своим старинным приятелем, с которым не виделся лет двадцать, бежит вслед за сеялкой, комично спотыкаясь о комья земли. Вот он догоняет сеялку, и Нусрат Убайдуллаева помогает ему, все спотыкающемуся на бегу, ссыпать семена в бункеры. Нусрат — красавица и модница. В ее ушах блестят массивные золотые серьги. Смуглые легкие руки ее т