Позднее, развалившись на вагонной полке, где можно, если захочется, великолепно всхрапнуть, не боясь, что вывалишься из вагона на каком-нибудь повороте, я предался размышлениям. Дело в том, что мне вдруг показалось, будто день, прожитый нами в племхозе, равен по меньшей мерс целой неделе, таким он был огромным от зари до потемок и столько всякого замечательного, любопытного парода вместилось в нем: и восторженно вдохновенный Вадим Михайлович в своих грубошерстных галифе, молескиновой куртке и легкомысленной кепочке скорее похожий на хозяйственника средней руки, чем на ученого; и легкий, изящный, туго затянутый широким армейским ремнем Даврон Юсупович, на первый взгляд смахивающий на лихого наездника, а не на директора огромного племхоза; и практикантка Оля с окровавленными руками; и чернобровые дикарки с сыроваренного завода, сплошь увешанные серьгами и браслетами; и, наконец, шумное семейство цыган — добровольных веселых скитальцев. И тут я стал вспоминать другие свои приключения, чуть не на каждом шагу подстерегавшие меня, убежденного репортера-неудачника: как мы ездили к Саттару Каюмову, а потом — к Тилле Туранову, а потом — к Замире Муталовой.
Счастливое блаженство охватило меня. И в том счастливом блаженстве явились предо мною забавные старики Лебеденки, неугомонный профессор Корчиц, любопытные француженки, мудрая колхозница Михалевичиха, Тимофей Сазонович Горбунов, Петро Тамаровский, врунишка ангел-хранитель… Здесь мои мысли, круто, по-солдатски развернувшись, вновь обратились к цыганам. И я патетически сказал себе: "Черт возьми! А не похожа ли моя не так уж и неудачливая репортерская судьба на жизнь этих неугомонных скитальцев? И не наплевать ли мне с самой верхней полки на все неудачи, как бы, верно, не задумываясь, наплевали, привелись им быть на моем месте, эти страстные путешественники? Вот и верно. Так и сделаем. И пусть идут к чертовой бабушке мои интеллигентские страдания и самообличения".
— Гриня, — сказал я, спрыгивая с полки. — Хочешь, я сейчас цыганочку спляшу тебе?
Он критически поглядел на меня и спросил:
Снова с ума начал сходить?
— А, черт с ним — с ума, так с ума! Пойдем-ка в вагон-ресторан, выпьем за мое сумасшествие да вспомним, как замечательно ехали с тобой от Москвы до Ташкента. Да чтоб и впредь нам так ездить. Пошли, дружище.
Он, по обыкновению, не стал возражать.
ПОДМОСКОВНЫЕ ВЕЧЕРА
Сосед
Весной Анна Петровна с пятилетним сыном Андрюшею и матерью мужа Клавдией Федоровной, которую все звали бабой Клавой, выедали на дачу. Легкий засыпной домик под сереньким платочком шиферной крыши, в который поселились Никаноровы, так им понравился, что решено было прожить в нем до глубокой осени, пока не вернется глава семьи, отец Андрюши, инженер-электрик, уехавший в Сибирь на все лето.
В саду, как это бывает на учрежденческих дачах, сдаваемых каждую весну новым жильцам, разрослась самая настоящая дикая тесная роща: березы, липы, осинник, лещина, бузина. Было много птиц, и Никаноровым это тоже понравилось.
Каждое утро Анна Петровна уезжала в Москву, где служила в научно-исследовательском институте, и когда шла на станцию по тихим, прохладным утренним улицам, по мокрым от росы дорожкам, особенно остро чувствовала себя молодой, счастливой, хорошо отдохнувшей. Хотелось много работать, чтобы к вечеру утомиться, снова безмятежно заснуть, а наутро, умывшись возле крыльца из рукомойника студеной колодезной водой, причесав пышные русые волосы, с удовольствием оглядев себя в зеркале, вновь ощутить себя свежей, бодрой, здоровой. И так верилось во все хорошее, что должно еще случиться с тобой и что ты еще непременно сделаешь для людей. Она ждала от жизни необыкновенного, любила людей необыкновенных, героических, совершающих подвиги, делающих открытия, про которых можно говорить с восторгом, восхищаться их поступками.
Дни стояли большие, от зари до зари напоенные солнцем, душным запахом трав, шелестом рощи. Баба Клава, проработавшая на текстильной фабрике тридцать с лишним лет, только в прошлом году ушедшая на пенсию, считавшая себя женщиной прямой, рассудительной, и Андрюша, с переездом за город быстро загоревший, исцарапавшийся о деревья, скоро познакомились со всеми соседями, кроме Кирюхина, человека неопределенных лет, одиноко жившего в собственном доме. С Кирюхиным их разделял невысокий посеревший от солнца и дождей, кое-где покосившийся шершавый забор. Было хорошо видно, что в кирюхинском саду растут не березы и осины, а яблони, вишни, смородина, малина, крыжовник. Сам Кирюхин, длиннорукий, тощий, с седой, стриженной под машинку головой, все дни напролет возится около деревьев и, казалось, никогда не отдыхает, не ест, не пьет, как ни поглядишь через забор, все ходит по саду то с лопатой, то с лейкой, то с граблями.
Баба Клава любила заводить знакомства, обстоятельно беседовать с людьми, узнавать о их жизни, давать советы. И как было бы хорошо, если бы она могла и соседу что-нибудь посоветовать. Но знакомство с ним не ладилось. Кирюхин жил так замкнуто, словно никого не существовало вокруг. Однажды баба Клава подошла к забору и сказала:
— Здравствуйте, сосед.
Кирюхин ползал меж грядками на четвереньках и, подняв голову, неохотно сказал;
— Здравствуйте.
— Какой у вас сад обихоженный, — сказала баба Клава, уже предчувствуя долгий, неторопливый разговор о жизни, о международном положении, о погоде. — Чего только в нем нет!
Кирюхин отозвался неопределенно;
— Как сказать.
— Я вот смотрю и думаю: сколько же килограммов уродится у вас ягод всяких!
— Много, — сказал Кирюхин, принялся за свое дело и уж больше не обращал на женщину никакого внимания.
Баба Клава постояла немного и, огорченная, как она говорила потом, словно оплеванная, отошла от забора. У нее сложилось убеждение, что человек он грубый, жестокий, людей не любит и, очевидно, жадный.
Когда поспела клубника, баба Клава, подавив в себе неприязнь к Кирюхину, попросила его продать для Андрюши свежих ягод.
— Заходите и рвите сколько надо, — сказал Кирюхин.
— А что вы возьмете с нас? — осторожно спросила баба Клава.
— Ничего. Чего же с вас брать?
Баба Клава знала, что ранние ягоды стоят на базаре дорого, и, когда шла к Кирюхину, дала себе слово держаться с достоинством, не торговаться, уплатить, сколько запросит, и тем самым показать свое превосходство над ним. Ответ Кирюхина даже обидел ее.
— Нет, — сказала она, — даром я не возьму. Каждый человек должен получать за свой труд сколько полагается, а потом у нас есть средства, чтобы расплачиваться за покупки.
— Ну, как знаете. А я, между прочим, тоже не беден, — ответил Кирюхин.
Вечером, когда уложили Андрюшку, после захода солнца пили чай на веранде с распахнутыми окнами, баба Клава говорила Анне Петровне:
— Это какой-то чудак, право слово. За деньги продать отказался, а даром, говори г, бери сколько хочешь. Ты встречала где-нибудь таких? — и она осуждающе посмотрела в ту сторону, где жил Кирюхин. Было видно, что он ходит вдоль дорожек и поливает цветы.
— В жизни должен быть смысл, — разливая чаи, продолжала баба Клава. — А где смысл в том, как он живет? Можно ли так не уважать себя, свои труд, бессмысленно работать с утра до вечера и ничего не получать за это? Я сама всю жизнь трудилась и знаю, что, только когда твой труд ценят и расплачиваются за него, ты можешь считать свою жизнь осмысленной и быть довольной ею.
Анна Петровна, слушая свекровь, думала: а какое им, собственно, дело до этого странного, скучного и совершенно чужого для них человека?
Она выросла в семье, где внимание к людям, порядочность, честность, бескорыстие считали естественным, обязательным, само собою полагающимся, как, например, естественно и необходимо умываться по утрам, трудиться, обедать, спать. Однако в бескорыстии Кирюхина было уже нечто иное, не похожее ни на что, и, хорошо это было или плохо, она никак не могла понять.
Полуостывший чай был крепок и ароматен, и вечерняя тишина, и настоянный тонкими запахами растущих в кирюхинском саду цветов посвежевший к ночи воздух — все было очаровательно, мило. Хотелось думать не о Кирюхине, его странностях, а о своей молодости, о том, что вот она всего четыре года назад окончила университет, а уже считается в институте опытным сотрудником, ее ценят, скоро она защитит кандидатскую диссертацию и сколько еще хорошего, полезного сделает за свою жизнь!
В августе над поселком чуть не каждый день проползали тяжелые, набухшие сизые тучи, сияли молнии, гремели раскаты грома, а когда проясняло, мокро пахло распаренной землей, тополями и флоксами.
В один из таких дней случилось несчастье: Андрюша, спрыгнув с дерева, повредил ногу. Сперва этому не придали большого значения, уложили его в постель, полагая, что к утру все заживет. Но в полночь у него поднялась температура, ступня ноги покраснела, распухла и так болела, что Андрюша не переставал, плакать.
Еще с вечера наползала туча, не спеша и плотно закрывая собою синеву неба, а когда смерилось, начали вспыхивать далекие молнии. Грома пока не было, одни лишь голубые и резкие, так что вдруг освещался весь дом и деревья, вспышки в темном небе. Надо было срочна найти врача, оказать Андрюше помощь, но они не знали, где он живет и есть ли вообще в поселке врач. Все соседи давно уже спали, только в кирюхинском доме горел свет, и Анна Петровна, не колеблясь, постучала в калитку.
— Послушайте! — поспешно и тревожно заговорила она, когда Кирюхин вышел из дому и остановился по ту сторону калитки. — У Андрюши страшно болит нога, нужен врач.
— Здесь нет врача, — глухо из темноты отозвался Кирюхин. — Надо ждать до утра, когда откроется амбулатория.
— Но это невозможно. Он не дотерпит до утра! — воскликнула Анна Петровна.
Помолчав, Кирюхин сказал:
— На соседней станции есть больница, там и врачи дежурят.
В это время проворчал первый гром, так неясно и глухо, словно в оркестре попробовали настройку литавр.