И вот однажды в мартовскую субботу Свиблов забрал у Валюшн деньги и отправился в город делать первую самостоятельную большую покупку. И так ему повезло, такое пальтецо он себе отхватил, что когда явился вечером в клуб, то даже Валентина Прокофьевна всплеснула руками и восхищенно воскликнула:
— Ах, какая обновка! Поролоновое, самое модное! Где ты его достал?
— Да в Орликовом переулке.
— И сидит, как на тебя сшито, Женя. Ты такой в нем солидный и исключительно нарядный! Повернись-ка!
Он обрадованно и смущенно поворачивался перед ней, еще не ведая о том, какая огромная беда вот-вот должна случиться с ним. Откуда ему было знать, что дружинник, дежуривший возле клуба, уже сообщил по телефону-автомату в отделение милиции о том, что в клубе машиностроителей появился ранее судимый за кражу Свиблов Евгений в новом пальто. Поролоновом, коричневого цвета, с трикотажным воротником, с поясом. Участковый милиционер, воскликнув: "Ах, вот как!" — велел не спускать с этого жулика глаз, а сам поспешил в клуб, чтобы принять личное, непосредственное участие в задержании преступного элемента. Конечно, если бы это был капитан Карпов, тот наверняка несколько иначе взглянул бы на дело, подумал, прикинул и, вероятно, усомнился бы в целесообразности и необходимости немедленного задержания Женьки Свиблова, Но Карпов, как назло, уже находился в отставке, на пенсии, а новый участковый, молодой, ловкий, энергичный, образованный, даже рассвирепел, узнав, что Свиблов, имевший судимость за кражу, так свободно и нагло разгуливает у всех на глазах в новом коричневом поролоновом пальто.
Когда участковый подошел к клубу, на улице уже вовсе смерилось. У входа прогуливались два дружинника и незаметно, старательно, в четыре глаза следили за тем, чтобы Свиблов не вздумал улизнуть из клуба. Участковый поманил их в сторону и таинственно спросил:
— Здесь?
— Здесь, — еще таинственнее прошептали дружинники.
— Будем брать на улице, чтобы меньше шума. Один из вас пойдет и вызовет его сюда, за угол. Мы тут его и задержим. Ясно?
Женька, как известно, ничего об этом не знал и упоенно разгуливал по клубкому вестибюлю, красуясь на виду у всех знакомых в новом пальто. И вот к нему подходит дружинник и вежливо, беспристрастно говорит:
— Выйдем, Свиблов, на минутку. Дело есть.
— Пожалуйста, — великодушно говорит Женька и следует за дружинником под колонны и дальше за угол, где его поджидают участковый милиционер и второй общественник.
— Свиблов? — строго спросил милицейский, офицер.
— Свиблов, — ответил Женька, холодея и меняясь лицом от страха.
И по тому, как плотно окружили его трое, и по жесткому, непреклонному, ничего хорошего не сулившему голосу участкового он почувствовал, что сейчас с ним должно случиться что-то невероятно страшное.
— Где взял пальто?
— Купил.
— Врешь.
— Не вру, товарищ лейтенант.
— Пошли со мной.
— Куда?
— Там увидишь. Пошли.
— Не пойду. Никуда с вами не пойду.
— Пойдешь. Какой размер пальто? Быстро!
— Сорок восьмой.
— Рост?
— Второй.
— Цена?
— Семьдесят шесть рублей, восемьдесят пять копеек.
— Все правильно. Ловко заучил. Пошли. И не думай бежать, Свиблов.
— Не пойду!
— Взять! — скомандовал участковый.
Дружинники схватили Женьку за руки и уже скрутили их было за спину, как он извернулся и упал в мокрый снег, увлекая за собой помощников участкового. Одно он только понял в тот миг — что его арестовывают и что, если он поддастся, не миновать ему вновь колонии. Когда капитан Карпов первый раз арестовывал его, Женька даже не пытался сопротивляться: виноват — значит, туда и дорога. Но сейчас была совсем другая ситуация. Он не знал за собой никакой вины и, крутясь, изворачиваясь под навалившимися на него, сопящими от усердия дружинниками, завопил истошным, плачущим голосом:
— Позовите Валюшу! Скорее позовите Валюшу!
Все случилось в мгновение ока. Кто-то из мальчишек, глазевших на возню, кинулся в клуб — и вот она уже стоит рядом с участковым и властно приказывает:
— Прекратить! Сейчас же прекратить издевательство!
И, как только раздался ее окрик, возня на снегу разом стихла.
— Встать! — кричала Валентина Прокофьевна.
Дружинники поспешно исполнили её распоряжение.
— Вставай, Женя, — передохнув, ласково проговорила она. — За что они тебя?
Женька отряхнулся от снега, подобрал из-под ног участкового кепочку.
— Не знаю. Честное слово, не знаю, Валентина Прокофьевна.
— Пойдемте ко мне, — жестко сказала Валентина Прокофьевна милицейскому офицеру, — и разберемся во всем логически.
Все гурьбою тронулись следом за ней в клуб и вошли в кабинет.
— Вы что же тут хулиганите? — спросила она у милицейского офицера, садясь за стол.
— Вот что, уважаемый директор клуба, — с достоинством, хмурясь, сказал милиционер, — я выполняю возложенные на меня законом обязанности и прошу вас не вмешиваться в мои действия.
— Вот еще чего выдумал! — изумилась Валентина Прокофьевна. — Человека валяют в снегу, крутят ему руки…
— Он преступник, — прервал ее офицер. — Пальто, которое на нем, принадлежит совершенно другому лицу. Чтобы вам было известно, вчера это пальто носил не Свиблов, а другой гражданин, с которого оно было снято на углу Почтовой и Авиамоторной улиц. Вам теперь ясно, почему крутили руки?
— А вам будет ясно, если я скажу вам, дорогой мой лейтенант, что это пальто я сама вместе с ним выбирала сегодня в магазине в Орликовом переулке? Выйдите! — приказала она дружинникам. — А вы, лейтенант, и ты, Женя, садитесь. В ногах, как говорится, правды нет.
И все послушно и торопливо исполнили ее распоряжение: Женька с милицейским лейтенантом сели на диван, а дружинники, подталкивая друг друга, скрылись за дверью.
Валентина Прокофьевна тем временем уже соединилась по телефону с начальником районного отделения милиции.
— Слушай, майор, здравствуй. Это тебя беспокоит Гаранина. Тут один твой подчиненный пришел ко мне в клуб и давай дрова ломать. Это что еще за новости? Какое он имеет право арестовывать людей за здорово живешь? Что значит — не горячись?.. Выкручивают человеку руки, валяют в снегу — и не горячись! Я за этого человека головой отвечаю… Да ты погоди, сперва выслушай меня: в покупке этого пальто я сама лично принимала участие. Тебе этого доказательства достаточно? Вот и хорошо… А ты сам это ему и скажи. — Она протя-нула трубку участковому: — Говорите с вашим майором.
Лейтенант с огорченным вниманием выслушал своего начальника, сказал:
— Слушаюсь! — и, молча кивнув на прощание Валентине Прокофьевне, даже не удостоив Женьку взглядом, удалился.
— Зачем же вы так, Валентина Прокофьевна? — спросил Женька.
— Как?
— А так, словно ездили со мной в магазин.
— Мало ли что не ездила. Некогда было, а тебе верю. Значит, считай, как бы я все равно ездила с тобой, дурья твоя башка. А на дружинников и этого лейтенанта не обижайся, всякие бывают ошибки.
Вот какие примерно истории случались с Женькой Свибловым, пока он выправлялся, подрастал, набирался сил, ума и обучался потом в вечерней школе рабочей молодежи, которую окончил как раз накануне призыва в армию.
Конечно, кроме него были и другие ребята, пригревшиеся возле клубного очага, за ними тоже нужен был глаз да глаз, так что, когда Женька стал солдатом, дела все равно катились своим чередом, а Валентина Прокофьевна продолжала пребывать в одиночестве, которое становилось час от часу не легче, все сильнее и настойчивее давало о себе знать.
"Вот прошла, пролетела жизнь, а ничего хорошего в той жизни не получилось, — иногда думалось ей. — У других семья, дети, даже внуки, а у тебя нет никого. Ладно, если бы совершила что-нибудь выдающееся, а и этого нет. Помрешь — помянуть некому и нечем".
Меж тем машиностроители освоили в поселке еще один пятиэтажный дом, и Валентине Прокофьевне наконец была предоставлена отдельная квартира. И в завкоме, и в парткоме решительно все сочли, что она давно и вполне заслуживает улучшения жилплощади.
Было это весной, накануне первомайского праздника. Погода стояла чудесная. На березах по всему поселку трещали, свистели, скрипели и щелкали скворцы, небо с утра до вечера озарялось большим, теплым, безмятежным солнышком, земля быстро подсыхала, и по обочинам дорог, по кюветам, вдоль тропинок и заборов то тут, то там зажелтели одуванчики. В один из таких пригожих предпраздничных дней Валентина Прокофьевна собралась переселяться на новое местожительство, уложила чемоданы, увязала узлы, и вдруг ей опять так больно стало на сердце, оттого что и тут все одна и одна, некому даже стол разобрать, шурупы у шифоньера развинтить. Села на стул посреди комнаты, как была — в легонькой стеганой синтетической курточке, в косыночке газовой, — и уж готова была зареветь от отчаяния, уж слезы проглянули на глазах, как кто-то постучался в дверь.
Она быстро совладала с собой, со своим настроением и обычным властным и грубым голосом сказала:
— Ну кто еще там? Входи.
На пороге стоял парнишка из тех активистов, что исполняли в клубе все ее распоряжения, и протягивал ей конверт.
— Письмо вам, Валентина Прокофьевна, в клуб пришло, так я захватил по пути, может, что важное в нем.
— Спасибо, — хмуро проговорила она, забрав конверт и сунув его в карман курточки.
— Что еще? — спросила она. — Что топчешься? Натворили что-нибудь? Говори!
— Так переезжать-то будете?
— Ну и что?
— Так вот, — сказал парнишка, кивнув в сторону окна. — Пришли.
— Кто пришел?
— Мы пришли.
Под окном стояла толпа мальчишек, выжидательно задрав головы, и, как только она распахнула створки рамы, то та зашумела наперебой:
— Валентина Прокофьевна! Переезжаем! Перевозим! С новосельем, Валюша!
— Вот я вам дам — Валюша. Подружку какую нашли, — сказала она, погрозив пальцем и засмеявшись от охватившего ее вдруг бесподобного счастливого чувства.