— Мы тут немного в сторону ушли, — прервал ее супруг. — Дело не в развалюхах. Я так думаю: если мы имеем возможность восстанавливать деревянные церкви, почему бы на месте старого деревянного дома не построить точно такой же деревянный дом, чтобы сохранить улицу в неприкосновенности. Конечно, исторически важную и ценную улицу. Ту улицу, где в девятьсот пятом году, например, были баррикады, или ту, по которой рабочие дружины с "Гужона" и Курских мастерских шли вышибать из Кремля юнкеров.
— Во! — восхищенно воскликнул Петр Кузьмич. — Голова! И я про то же. И дай ты мне в этаком доме не каморку, а квартиру, все удобства чтобы.
— Погоди, батя, дай досказать, — продолжал Семен. — Во всех городах есть старинные уголки. В Праге, в Париже, в Вильнюсе, в Варшаве, в Таллине. А в Москве такие уголки найдутся? Ведь все старое интен-сивно идет под бульдозер, под чугунную колотушку, на развал, на снос. И вот пройдет какое-то время, и у нас могут спросить: а не сохранилось ли у вас где-нибудь на Пресне или в Рогожской такой улицы, квартала такого, где рабочий класс даже при царском режиме был хозяином положения, формировал свои рабочие боевые отряды, откуда пошел на штурм Кремля? Не сохранилось? Почехму же?
— По-чему?! — вскричал Петр Кузьмич.
— Вот именно, вот именно! — вслед за ним закричала Шурочка. — Зачем? Почему?
— И ты, девка, молодец у меня, — восхитился Петр Кузьмич. — Хороша на подхвате.
…А время шло. За столом становилось все шумнее, гомонливее, и разговор про традиции и жилища, начатый Петром Кузьмичом, сперва почему-то перекинулся на события в Северной Ирландии, а потом никто не успел даже глазом моргнуть, никто даже не заметил, как это так случилось, что разговор закрутился уже вокруг да около легкоатлетических соревнований.
Станислав, слушавший пригорюнясь иронические и безапелляционные разглагольствования пофыркивающего вертолетчика, тихонько и чуть фальшиво, как бы нащупывая верную тональность, запел:
Когда весна придет, не знаю,
Пройдут дожди, сойдут снега,
Но ты мне, улица родная,
И в непогоду дорога…
И сестры с Шурочкой, и даже баба Вася, словно только и поджидали с тайным нетерпением, когда он запоет, тут же не крикливо, а легонько, с чувством, подстраиваясь к нему, негромко подхватили песню, и голос Станислава, как только женские голоса присоединились к нему, окреп, осмелел и уже звучал обрадованно, сильно и точно. Тогда и женщины усилили голоса, поддали.
А Сергей с Семеном все спорили о бегунах, прыгунах, стайерах, спринтерах, пятиборцах, метательницах дисков и ядер, и Петр Кузьмич очень внимательно глядел то на одного, то на другого, ничего в этом споре не смысля, но когда зачалась и окрепла песня, он слушал уже не их, а как ладно, стройно и хорошо поют эту песню Стаська с женщинами, и что-то такое необъяснимое все сильнее с беспокойством и радостью стало как бы подмывать его изнутри, приподнимать со стула, окрылять, расправлять плечи; он почувствовал себя молодым, сильным, ловким, когда — все нипочем, все у тебя впереди, горы можно свернуть и в огонь готов и в воду…
Вот в каком вдруг состоянии почувствовал себя Петр Кузьмич, слушая песню, а когда Стаська с женщинами особенно стройно, неторопливо и красиво, как показалось старшему Маслову, запели:
Я не хочу судьбу иную,
Мне ни за что не поменять
Ту заводскую проходную,
Что в люди вывела меня, —
спазмы сдавили старшему Маслову горло.
Тут уж Петр Кузьмич вознесся вовсе. Ему мгновенно вспомнилась "серповская" проходная номер один, что на Золоторожском валу, напротив Таможенного проезда, та самая заводская проходная, которая вывела его в люди, и он ни за что и ни на что не променяет ее, и другой судьбы ему не надо, он горд своей судьбой, он варил сталь для родной Советской России и в первые пятилетки, и когда фашисты стояли под Москвой, и даже ту сталь варил, что пошла на постройку космических кораблей. Теперь сын Стаська стоит на его месте, возле его печи; Стаська каждый день проходит на завод как раз через ту проходную, которая и его вывела в люди, — все это мгновенно и так ярко и радостно представилось Кузьмичу, что он уже не в силах был дальше молчать, чинно сидеть за столом, вскочил и крикнул:
— Вот! Правильно! Главная основа жизни, суть всего на земле — заводская проходная номер один!
Тут песня кончилась, все засмеялись, заговорили:
— Гляди, какие фортели наш батя выкидывает!
— Папа, вы даже помолодели!
— Совсем ошалел, старый, — это уже, с укором и восхищением глядя на разошедшегося супруга, произнесла баба Вася.
А Петр Кузьмич стал собираться в дорогу.
— Ну, мне пора по делам, — сказал он. — Вы тут сами догуливайте.
С этими словами он вышел из-за стола, приладил к шее галстук-самовязку и надел пиджак.
Баба Вася, суетливо поднявшись, толстенькая, маленькая, захлопотала возле мужа, одергивая пиджак, проводя ладонями по плечам и спине его, не то смахивая пушинки, не то разглаживая складки, не то подбадривая мужа.
— Хорош, хорош, — сказала Надежда и поглядела на сестру и золовку. — Хорош, а?
Шурочка сейчас же подхватила:
— Лучше нашего папаши и нет никого во всей, может, Москве.
— На Пресне есть, — возразил Сергей. — А вот в Рогожской теперь, верно, такого не осталось. Переселили, обштопали патриота.
— Ладно трепаться, — миролюбиво проворчал Петр Кузьмич.
Тут поднялся Станислав, приложил ладонь к виску, будто взял под козырек, и торжественно произнес:
— Товарищ начальник! Во время вашего отсутствия по случаю экстренно-важной инспекционной поездки во вверенном вам подразделении будут мир и благодать. Сейчас же допьем-доедим и четким строевым шагом отправимся на пруд. Какие будут ваши указания насчет обеда?
— Дылда ты, Стаська, — сказал Петр Кузьмич, ласково поглядев на сына, и, уже направляясь к выходу, сказал жене. — Насчет обеда, если чего такого не хватит, ты, Вася, скинешься с ними. Уразумела?
— Ладно, ладно, иди уж, — сказала баба Вася, закрывая дверь. — Скинусь. Поезжай, наведи порядок, как же…
И Петр Кузьмич поехал.
В долгом времени аль вскоре, сделав две пересадки, без особых трудов и волнений, лишь немного помяв бока при посадке и высадке, он прибыл в родные, любезные сердцу его места.
Территория, находившаяся под его пристальным и ревностным присмотром, была не так уж велика, но не так и мала. Начиналась она от Астахова моста, и главное ее направление шло напрямик по Ульяновской, потом по Тулинской улицам, через площадь Ильича и потом, опять же никуда не сворачивая, вдоль по шоссе Энтузиастов под железнодорожный мост Курской и Горьковской дорог, вдоль Курской канавы, мимо завода имени Войтовича и кончалась на стыке Старообрядческой и Проломной улиц. Если по этому главному направлению пройтись пешком, потратишь не так много времени. Но это-то направление, особенно участок его от Астахова моста до площади Ильича да прилегающие к нему улицы, и хотелось Петру Кузьмичу сохранить для потомства в полной неприкосновенности! Даже одни лишь названия давали ему право утвердиться в этой идее: Волочаевская, Самокатная, Коммунистическая, Школьная, Библиотечная и — рабочие переулки. Рабочие переулки! Но центральными все-таки были Тулинская и Ульяновская. Именно по этим улицам двигались некогда к центру Первопрестольной сомкнутые грозные колонны рабочих демонстрантов с красными знаменами, а потом, с оружием в руках, подпоясавшись ремнями да пулеметными лентами, поспешали к Кремлю боевые рабочие дружины. По этим улицам проезжал к рабочим курских железнодорожных мастерских Владимир Ильич Лепин.
Площадь Ильича, Тулинская, Ульяновская…
Теперь Петру Кузьмичу Маслову надо было установить, какой урон и в каких размерах может быть нанесем этим достопримечательным историческим улицам строительством нового, как сообщил Стаська, дома.
Еще подъезжая к Астахову мосту, он начал волноваться, а когда троллейбус свернул на Ульяновскую, Петр Кузьмич и вовсе потерял покой, заерзал на сиденье, закрутил головой из стороны в сторону. Однако, если не считать нового здания иностранной библиотеки, выросшего с угла на Яузской набережной, Ульяновская улица до самой Землянки была пока в полной неприкосновенности, что очень обрадовало товарища Маслова. А вот когда троллейбус вынырнул из-под моста на Садовом кольце, Петр Кузьмич насторожился, но — напрасно: слева промелькнули только те новые строения, про которые Петр Кузьмич знал давно и которые, так же, как и библиотеку возле Астахова моста, воспринимал с огорчением и неудовольствием, но как неизбежности, с коими приходилось мириться. Дальше опять все было хорошо, по-старому. Показались побеленные, словно сахарные стены Андроньевского монастыря, и от площади Прямикова, первого председателя Рогожско-Симоновского райсовета, началась Тулинская улица. Двух- да трехэтажные дома ее, много повидавшие на своем веку, но еще очень прочные и с виду удобные, стояли весело, тесно, и неширокая улица была празднично, по-полуденному, по-воскресному пустынной, насквозь пронизанной солнцем до самой площади Ильича, куда и пришагал ни шатко ни валко Петр Кузьмич Маслов, выбравшийся из троллейбуса у площади Прямикова.
Шел Кузьмич по Тулинской, улыбался бог знает чему и все-то тут было ему знакомо с детства: аптека, гастроном, парикмахерская, мануфактурный магазин…
— Ба! Сколько лет! Петр Кузьмич, дорогой. — На него, растопырив руки, шел здоровенный малый. — Как здоровье, как жизнь молодая? — спрашивал малый, облапив Кузьмича, который от неожиданности никак не мог вспомнить, кто этот малый и откуда.
Малый был очень рад встрече и не выпускал Кузьмича из объятий до тех пор, пока тот не объяснил, как обстоит дело со здоровьем и молодой жизнью.
После этого шагов через пятьдесят Кузьмичу повстречалась знакомая бухгалтерша из сталепроволочного и тоже стала расспрашивать о здоровье и о том, хорошо ли ему живется на новом месте. Кузьмич отвечал: со здоровьем бывает всяко, а жить на новом месте, как говорится, и скучно, и грустно, и некому руку пожать.