Если Кончаловский в «Асе Клячиной» слегка оттенял документальность жанровой сказовой интонацией, чтобы не затмить правду искусства правдой факта, то Шукшин, наоборот, стремился обрушить на Егора документальность как холодный душ. Режиссер искал и именно в документальности нашел для своего героя лекарство, которое подействовало на Егора безотказно, воссоединив его с героическим прошлым.
Конечно, нет оснований сомневаться в искренности тех слов, которые говорил о своем поколении Сергей Бодров – младший: «Нас та война объединяет и примиряет. А победа в Великой Отечественной – это такая общая правда, правда для всех!»[218]
Трудно было бы ожидать от Бодрова чего-то более созвучного позиции классического героя-шестидесятника, например такого, как Сергей из «Заставы Ильича». Среди своих главных исторических ориентиров (помимо революции) тот особо выделял подвиг тех, кто погиб в Великую Отечественную. Но одно дело – общая установка, существующая в общественном сознании как данность, которая почти на автомате была предъявлена актером, что называется, по первому требованию, и совсем другое – сыгранный этим актером радикальный герой, во многом поменявший традиционные установки по отношению к «общей для всех правде», а по сути, и ко всей исторической парадигме, заданной коренными шестидесятниками.
«БРАТ 2»
Режиссер Алексей Балабанов
2000
Достаточно вспомнить, как заканчивал «Заставу Ильича» Марлен Хуциев. У Мавзолея Ленина, где чеканили шаг часовые, за кадром звучали словно высеченные в граните слова Сергея: «И как бы иногда нам трудно ни приходилось, я знаю, что ничего дороже у нас нет. Это все наше единственное, возможное, и мы будем верны этому до конца. Я это знаю!»
Данила тоже пытался взаимодействовать с Мавзолеем и его богатым революционным контекстом. Но опыт этого взаимодействия в «Брате 2», особенно щедром на прояснение исторических ориентиров героя, был совсем не таким, как в «Заставе Ильича».
Боевой друг Данилы Илья Сетевой (Кирилл Пирогов) в эфире уже не существующего теперь канала ТВ-6 рассказывал, как после разлуки однополчан впервые увидел Данилу: «Выхожу утром, светает, а он стоит на Мавзолей смотрит».
Рассказ Ильи заставлял и его, и Данилу смущенно, что особенно важно, улыбнуться. Словно один застал другого за чем-то сомнительным. Но именно сомнением – о знании, как у героев Хуциева, говорить не приходится – и определялась дистанция, которая пролегла между Данилой и прямым, безоговорочным наследованием советской героики – этой сакральной основы поколенческой стабильности 1960-х.
Данила, которому решительности и стойкости было не занимать, проявлял в «Брате 2» особенно удивительную для любого неравнодушного шестидесятника робость и в случае, когда до него доносилось «эхо войны». Едва ли можно говорить о том, что в момент истины Багров как должно защитил честь и достоинство героев-победителей, священную «правду для всех».
Начиная свою войну с авторитетным бизнесменом Белкиным (Сергей Маковецкий), с его бандой и их заокеанским мафиозным партнером Меннисом (Гари Хьюстон), друзья-однополчане, Данила и Илья, обращались к торговцу оружием по кличке Фашист (Константин Мурзенко), который встречал их в эсэсовском кителе. Для затравки он приветствовал покупателей нацистским «Хайль, Гитлер!». Затем Фашист угощал друзей «народной фашистской поговоркой»: «Свой своему – поневоле брат».
– А откуда у тебя это? – спросил Данила хозяина подпольного арсенала, расположенного в подвале бывшего ночлежного дома Ярошенко на Хитровке.
– Эхо войны, – меланхолично ответил коллекционер оружия времен Второй мировой от «импортного» и «отечественного» производителей.
Данила, конечно, пытался парировать откровенно провокативные, циничные выпады: «У меня это… дед на войне погиб». Но Фашиста голыми руками было не взять. Неуместную сентиментальность Данилы он тут же отсек хладнокровным: «Бывает…» И что самое удивительное, Данила промолчал.
Далее уже безо всяких препирательств торговец и покупатели переходили к мирному и деловому осмотру огнестрельного товара: МР-38 и МР-40 (пистолет-автомат «шмайсер»), фаустпатроны, пистолеты «Вальтер» и ТТ, ручной пулемет Дегтярева и т. д.
Казалось бы, более уверенно свою «красную линию» Данила обозначал и защищал в тот момент, когда в Америке, в такси, разговор зашел о родине. Озлобленный нью-йоркский таксист родом из СССР упирал на то, что Багров приехал из России за «американской мечтой». На этот вызов герой спокойно и уверенно ответил: «Зря вы так, я родину люблю». А на последующий каскад обывательских откровений – «сдал Горбачёв твою родину американцам, чтобы тусоваться красиво» и «сегодня родина там, где задница в тепле» – Данила впрямую не реагировал. Отшучивался. Ведь он прибыл за океан, чтобы не на словах, а на деле доказать: «задница в тепле» – это не про него, не про парня, у которого дед на войне погиб, да и сам он от пуль на поле боя не прятался.
Данила мчался по дорогам Америки, чтобы добраться до чикагского мафиози Ричарда Менниса и посчитаться с ним за братьев-близнецов Громовых. Один из них, убитый в Москве Константин (Александр Дьяченко), был фронтовым другом Данилы.
За кадром боевой настрой героя поддерживала композиция «Счастье» группы «Би-2»: «Если не ты – кто же песню допеть сможет?»
Хладнокровное смертоубийство со множеством безымянных жертв среди мирного и не очень мирного американского населения, по сути, и становилось для Данилы главным действенным доказательством любви к родине. В стрельбе по живым мишеням, которую устраивал Данила, пробираясь к Меннису сквозь офисные джунгли, угадывалась даже такая советская патриотическая архаика, под которой и шестидесятники едва ли смогли бы подписаться – «чтоб от Японии до Англии сияла Родина моя». Ведь сражение Данилы с силами зла происходило на американской территории – этом классическом для коммунистической идеологии поле битвы с врагами социальной справедливости[219].
Можно представить и ту песню, которую должен был допеть Данила («Если не ты – кто же?»). Пожалуй, она – из одного песенника со знаменитой «Гренадой» Михаила Светлова, получившей вторую жизнь именно в 1960-е. В 1959 году Виктор Берковский написал музыку на светловские стихи 1926 года, а Елена Камбурова в 1965-м спела песню по радио. «Сыгранная смычками страданий на скрипке времен» «Гренада» как бы окликала из прошлого не только шестидесятников, но и Данилу, в назидание сообщая, что «отряд… песню допел до конца».
Однако захватывающее действие словно и не нуждалось в патриотической подпитке. Оно было увлекательным и само по себе. Все, что относилось у Балабанова к идеологическому обоснованию поступков Багрова, было больше похоже на декоративное оформление действия и явно не определяло бескомпромиссный характер героя-бойца.
Особое место в общей патриотической атмосфере фильма занимал похожий на откровение стишок, который Данила услышал впервые на детском утреннике из уст маленького Белкина. Багров был так этим произведением очарован, что пощадил и не пристрелил подлого, трусливого Белкина-отца: «Живи, гад… штаны суши».
Поднимаясь в конце фильма «Брат 2» по пожарной лестнице небоскреба в офис Менниса, Данила, как мантру, как боевой речитатив, тихо повторял слова из детского стихотворения Владимира Орлова «Родное»:
Такая инфантильная вишенка на патриотическом торте словно лишний раз подтверждала слегка ироническое отношение автора к громадью традиций и тяжеловесной патриотической символике, многотрудному опыту, в котором любовь к родине кроме «запевки скворца» и «картинки в букваре» непременно подразумевала еще и найденную в шкафу «старую отцовскую буденовку»[221].
В девственной своей наивности стишок про тропинку, лесок и колосок, про речку и голубое небо не настраивал Данилу на воспоминания о подвиге предков, а помогал с головой уйти в действие как в безудержную, самодостаточную стихию, с ее безжалостной справедливостью. А вражеский автомат шмайсер или революционный «пулемет Максима» – какая разница. Главное – убойная сила.
Приоритет действия – это про Данилу. И боевой настрой сопутствовал ему не только в бою. Показательно, что и в делах интимных он был прежде всего бойцом. В отличие от заточенных на любовь оптимистов-шестидесятников, он амурничал, не тратя слишком много энергии и времени на прогулки под дождем и укромные переглядки в общественном транспорте.
В фильме «Брат» Данила повстречал вагоновожатую Свету (Светлана Письмиченко) в грузовом трамвае ГМУ. Открытая площадка гораздо больше подходила для уличной перестрелки, которую Данила вел с преследователями, чем для любви первого взгляда. Но Данила, в общем-то, никогда и не обещал своим партнершам любви до гроба. Он практиковал не любовь, а секс с первого взгляда. И секс с замужней Светой не мешал Даниле и с тусовщицей Кэт (Мария Милютина) «оттопыриваться» по-взрослому: «Контрацептивы есть?» – спрашивала Кэт Данилу, и они удалялись в соседнюю комнату.
«БРАТ»
Режиссер Алексей Балабанов
1997
В фильме «Брат 2» отношения с женщинами складывались у Данилы по той же схеме: секс без прелюдий. Знакомство с популярной певицей Салтыковой (Ирина Салтыкова), которую Данила, словно в оттепель, случайно повстречал на телевидении, имело все же некую перспективу – по крайней мере, не было рядовым. Зато в Америке с телеведущей, афроамериканкой Лизой (Лиза Джеффри), все было, как и с Кэт, по-быстрому: «Да ладно, чего ты», – говорил Данила Лизе и с легкостью опрокидывал ее привычным мужским движением на диван.