Чтобы добиться своего, Багров не нуждался ни в каких фальшпогончиках. Впрочем, не были ему нужны и погоны настоящие. Гораздо более уверенно он чувствовал себя в жизни, отбившись от стаи. Только в образе стрелка-одиночки, действуя исключительно на свой страх и риск, он продвигался к намеченным целям, вперед, в будущее, а в конечном счете – и к самому себе как к полноценному, а не подпольному герою.
Данила был творцом своего будущего не в переносном, а в самом прямом, практическом смысле слова, и создавал он это будущее буквально своими руками.
Классические для американских боевиков сцены, где герой, как Рембо из фильма «Первая кровь» (1982), мастерит из подручных средств летальное оружие, не были у Балабанова чисто жанровым заимствованием. Конструируя маленькую бомбу из спичечного коробка и глушитель из пластиковой бутылки в «Брате», а потом в «Брате 2» вытачивая деревянное ложе для обреза, Данила демонстрировал на экране вовсе не знания и умения опытного оружейника, но прежде всего свое понимание будущего. Он всегда работал на конкретный, конечный результат. Не в прекрасном коллективном далёко. Данила всегда мог сам дотянуться до своего будущего из дня сегодняшнего коротким стволом, рукоятку которого крепко держал в руках.
В дилогии о Багрове, судя по обилию ставших сегодня классикой образцов протестного русского рока, именно в рок-гармониях Данила черпал для себя вдохновение. Но объем всех корреспондирующих с мужественной, волевой витальностью Данилы песенных строчек не исчерпывался лишь теми, которые звучали непосредственно в кадре. Образ Данилы вырос из совокупности всех тех рок-императивов, которые на подступах к Багрову накапливались на протяжении многих лет. Вырос и перерос их.
Рождение отечественной рок-этики можно отнести к моменту появления давнего хита группы «Машина времени» – «Поворот». Песня была написана Александром Кутиковым и Андреем Макаревичем[227] в 1979 году. «Поворот» долго ротировали на советской радиостанции иновещания Radio Moscow World Service, подогревая тогда еще, правда, не отрыв от футурологии «белого паруса», а всего лишь ожидание новой оттепели, которой и стала перестройка. Хотя были в тексте «Поворота» и такие уже не совсем традиционные для оттепельной унисекс-молодежности строчки, которые предвещали в грядущих поворотах-переломах и нечто вроде мужественной багровской решимости жить: «Если вы еще мужчины… выезжайте за ворота и не бойтесь поворота».
В середине 1980-х создатель группы «Кино» Виктор Цой усилил и, можно сказать, визуализировал маскулинный акцент. Словно выбравшись на эстраду прямо из жаркой кочегарки, где он тогда работал, Цой нередко выступал в расстегнутой на груди рубашке, демонстрируя не столько атлетическую подготовку, сколько гладиаторскую готовность к бою.
Цой пел о том, что ждет за поворотом, – о переменах: «Мы ждем перемен» (1986). Как и Макаревич[228], который в песне «Поворот» не скрывал, что «всех пугают перемены», Цой тоже честно признавался в том, что «страшно что-то менять». Но жажда перемен, которых требовали «наши глаза», «наши сердца» и «пульсация вен», была уже настолько сильнее страха, что переход в наступление, казалось, не заставит себя ждать. Песня «Дальше действовать будем мы!» была написана в том же году, что и песня об ожидании перемен.
КОНЦЕРТ ВИКТОРА ЦОЯ
Кемерово, 1988
Фото: Александр Блотницкий // Photoxpress
Кто когда-то мог, но по разным причинам так и не сумел повернуть, найти новую дорогу, решительно отстранялись Цоем от дальнейшего движения.
В 1965 году пользовалась популярностью песня Оскара Фельцмана на слова Михаила Танича и Игоря Шаферана «Белый свет». Героиня, от имени которой пела эту песню Эдита Пьеха, многократно повторяла фразу: «Я могла бы побежать за поворот». Но сделать это героине не давала гордость. Приходилось рассчитывать только на то, что, услышав песню, возлюбленный, на котором для нее «сошелся клином белый свет», вернется сам: «Однажды ты услышишь и придешь».
В песне пелось исключительно о любви, но, как это очень часто бывало в 1960-е, любовь служила еще и метафорой общих представлений о жизни – являлась образом незаконченности, неполноты действия, которые заставляли подвисать в неопределенности, в ожидании: будущему надо было услышать зов настоящего и прийти, настать.
У Цоя все более жестко. Всем, кто за поворот не побежал, не поехал и даже не заглянул, предстояло посторониться:
Нам уже стали тесны одежды,
Сшитые вами для нас одежды.
И вот мы пришли сказать вам о том,
Что дальше…
Дальше действовать будем мы!
Ближе к концу 1980-х прояснился и характер дальнейшего действия: впервые и с полной определенностью из уст Цоя прозвучало слово «война». В песне 1988 года, которая так и называлась «Война», воевали пока еще не люди, а земля и небо. В одном из интервью Цой уточнил, что война в данном случае – «это абстракция». Но неопределенно-личные местоимения свидетельствовали, что от абстракции было не так уж далеко до прямого столкновения между людьми: «…кто-то станет стеной, а кто-то плечом, под которым дрогнет стена».
Цой вместе со своим лирическим героем рванул далеко за флажки. И который раз трагически подтвердились слова Пастернака: «Строчки с кровью – убивают». В 1990 году в возрасте 28 лет Цой погиб в автокатастрофе, врезавшись в автобус. Свой крутой поворот он не прошел, хотя все-таки попытался пройти. Восьмидесятник, он решительно избавился от одежд, «сшитых вами для нас», и был в этом гораздо более настойчив, чем, скажем, семидесятник Макаревич[229] (род. 1953), который в песне «Герои вчерашних дней» (1989) тоже задиристо открестился от поколения, поверившего в «вечную весну»:
Давайте будем снисходительны
К героям вчерашних дней…
Но если Цой всем своим сценическим обликом – будь то аскеза черного облачения или дерзкий «топлес»-стайл – обозначал отрыв от оттепельной эйфории гавайских рубашек, Макаревич[230], даже появляясь на сцене в камуфляжной жилетке-разгрузке и высоких берцах, был больше похож на безобидного длинноволосого шалопая-школьника конца 1960-х, поджидающего с гитарой у метро товарищей по турпоходу.
Не прошло и десяти лет, как тот маленький зазор со «вчерашним днем», который в 1989 году еще ощущался Макаревичем[231]как значительный, вообще перестал для него существовать. В песне «Однажды мир прогнется под нас» (1997), называя себя «трехсотлетним» («я выполз из тьмы»), Макаревич[232] фактически уже не делал различия между собой и «героями вчерашних дней» – теми, кто безуспешно пробовал мир на прочность: «Мир оказался прочней».
В отрыве от контекста главные, ударные строчки знаменитой песни: «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, // Пусть лучше он прогнется под нас. // Однажды он прогнется под нас», – могли показаться даже боевито-агрессивными. Но о какой агрессии могла идти речь, если унылыми спутниками наступления были «раздолбанный бас» и джинса, которая «давно затерта до дыр». Горькое несбыточное «однажды» в припеве было плоть от плоти тех самых оттепельных благих пожеланий и прогнозов, которые реальностью так и не стали.
Цой, в отличие от Макаревича[233], свою воинственную решимость до дыр не затер. Но ведь и он, объявив в звездный час войну «между землей и небом», пел в том же 1988 году неназванной Пенелопе: «Я хотел бы остаться с тобой» (песня «Группа крови»). И в этой же песне он просил: «Пожелай мне удачи в бою», – но бой у Цоя был больше похож на бой мечты, а боец – на великодушного миротворца: «Я не хочу победы любой ценой», «Я никому не хочу ставить ногу на грудь». Если верить фронтовику Булату Окуджаве, то правда большой войны была несколько иной: «Мы за ценой не постоим». Ни о какой реальной безжалостной боевой перспективе речь у Цоя никогда не шла, и кровь если у него где-то и проступала, то только «группа крови на рукаве».
В самых яростных и воинственных песнях русский рок был уже почти готов к атаке, но все-таки никогда не нажимал на курок на самом деле. Даже приближаясь вплотную к линии огня, рок-герои никогда не выходили на нее непосредственно[234].
Жажда боя была для рок-героев 1980-х, как и для классических шестидесятников, фигурой речи и в этом качестве восходила к упоительному безобидному, а вовсе не кровожадному флибустьерскому максимализму, который еще в 1937 году в песне «Бригантина поднимает паруса» восславил Павел Коган (автор музыки Георгий Лепский). Не случайно массовое признание «Бригантина» получила именно в 1960-е, в очередной раз подтвердив удивительную способность Когана предвидеть будущее и жизнь «мальчиков иных веков».
В годы жесточайших репрессий, накануне истребительной войны, унесшей его жизнь, Коган фактически смоделировал тип оттепельной активности, которая как раз и соединила, казалось бы, несоединимое: презрение к «грошовому уюту», нетерпеливое желание обветренного, «как скалы», капитана поскорее, «не дождавшись нас», выйти в море; призывно вьющийся «по ветру веселый Роджер»; общий ажиотаж «людей Флинта», поднимающих бокалы «золотого терпкого вина» и дружно поющих свою песенку, – но также и невозможность произвести, совершить намеченное действие. Как бесконечный повтор на заигранной пластинке, звучала у Когана в припеве ключевая фраза-заклинание:
В флибустьерском дальнем синем море
Бригантина поднимает паруса…