Данила смотрел на эту уличную сценку со стороны, вместе с зеваками. Смотрел, сочувствуя участи брата, но не его выбору. То, что Данила не вступился за Виктора, было связано не столько с безнадежностью его ситуации, сколько с тем, что пути-дороги братьев окончательно разошлись. Сила в деньгах и сила в правде больше не могли существовать вместе.
В офисе Менниса Багров достаточно определенно и развернуто, с пафосом объяснил американцу, в чем же состоит его правда: «Вот ты обманул кого-то, денег нажил. И чего? Ты сильнее стал? Нет, не стал. Потому что правды за тобой нет. А тот, кого обманул, – за ним правда. Значит, он сильнее!»[242]
После такого генерального заявления Данила мог вновь почувствовать себя настоящим героем. Следующая встреча, в которой он перекладывал реквизированные у Менниса деньги из своей сумки в сумку хоккеиста Дмитрия, была для него уже не так важна. Данила в этой сцене был уже словно на выдохе и выглядел отрешенно.
Однако деньги вовсе не случайно оказались в такой очевидной близости от правды. Ведь правда восторжествовала не сама по себе. После высоких слов Данила был вынужден сказать и те невысокие слова, которые как раз и заставили Менниса под дулом пистолета отдать деньги хоккеиста: «Дмитрий Громов, мани, давай».
В том героическом космосе, где существовал Данила, как ни крути, все так или иначе упиралось в его силу, вооруженную силу. Правда без силы была бы не более чем пустым словом, которое едва ли могло произвести на Менниса хоть какое-то впечатление. И значила эта сила, что прикрывалась словом «правда», в очередной победе Багрова в борьбе за жизнь ничуть не меньше. И неудивительно, что победоносным итогом во втором фильме становилась, как и в первом, куча долларов. На этот раз Данила не брал их себе, а отдавал хоккеисту. Но суть не в том, кому достались деньги. Безотказно работала неизбежная конечная связь силы и денег.
«БРАТ 2»
Режиссер Алексей Балабанов
2000
На рубеже 2000-х, когда снималась дилогия, именно доллары в качестве призового эквивалента выглядели наиболее убедительно и привлекательно. Но история не стоит на месте. Возможно, наступит день, когда самой лакомой резервной валютой окажется юань или – чем черт не шутит – рупия и даже рубль. Не изменится, видимо, только принцип, согласно которому сила, открывшая для себя гибельную прелесть насилия, даже сама того не желая, находит утешение вовсе не в моральных достижениях, не в правде и справедливости, как хотелось бы, а именно в деньгах, в золотом дожде.
Можно ли в таком случае полагать Данилу и Виктора куда более родственными душами, чем это представлено на экране? В деньгах вся сила? Или все-таки нет? Ведь деньги для Данилы, в отличие от Виктора, никогда не были в приоритете и в любом случае представляли собой более или менее безразличную для него добычу, которой он мог и воспользоваться, и поделиться, и просто отдать. Данила – не про деньги. Его главная амбиция – сама сила. Именно силе Данила по-настоящему доверял, дорожил ею и, прогибая жизнь под себя, исключительно на нее и опирался. Если говорить о той формуле бытия, которую Данила для себя открыл и отстаивал, звучала бы она примерно так: «Сила в силе».
Не случайно Сергей Бодров, пытаясь снять возможный спекулятивный подход к декларациям своего героя о «правде» и о «силе в правде», рассказывал на встречах со зрителями и журналистами разоблачительный для этих деклараций анекдот: «Приходит Данила Багров к американцу и говорит: “В чем сила? Вот брат говорит, что в деньгах, я думал, что в правде. А на самом деле сила, брат, в ньютонах”»[243].
По сути, в истории Багрова повторялась все та же коллизия спасения жизни жизнью, ее предельным разогревом, который пытались культивировать и первые герои-беглецы, отважившиеся жить на свой собственный страх и риск без оглядки на мы, – будь то шукшинский Прокудин или мечтавший бегать «без узды» иноходец из песни Высоцкого. Только эти иноходцы-первопроходцы побега от всесильного мы еще не были готовы к тому по-настоящему силовому решению проблемы выживания и овладения жизнью любой ценой, к тому одинокому боевому рейду, который стал насущным в окончательно обескрылевшие багровские времена. И если Прокудин все-таки оставался заложником своего прошлого и погибал от догнавшей его чужой пули, то Данила, которого было уже не догнать, пропадал, горел на костре собственной зацикленной на силе (на-силии) витальной агрессии. Казалось бы, уже согнутая им в бараний рог жизнь жить отказывалась и неотвратимо, безнадежно коллапсировала.
В его отчаянной игре на повышение был даже свой катарсис. Только вот мессианский замах, возраставший в Багрове от одного фильма к другому, диктовал ему не христианскую максиму: «смертью смерть поправ», но нечто прямо противоположное пропуску в вечную жизнь, катарсис наизнанку: жизнью жизнь поправ.
В первом фильме дилогии этот безрадостный итог был больше всего созвучен тихому реквиему. Что же касается «Брата 2», где Данила должен был «сорвать банк» и улететь в небеса, тихо не получилось. Бездушная, бессильная сила уходила в полет, как в небытие, уже не просто так, но с оттягом, с тем вызывающим куражом, который демонстрировала, словно освобождая Данилу от ненужных перегрузок, спасенная им из американского ада Даша-Мэрилин.
Это она на вопрос растерянной и не понимающей, с кем имеет дело, американской телеведущей Лизы: «Are you gangsters?» («Вы гангстеры?») – отвечала не без гордости: «No, we are russians!» («Нет, мы – русские!»). Читай: куда до нас вашим гангстерам.
В этих словах Даши, в их лихой безоглядности страстно звучала вовсе не патетика правды, но отчаянная, рванувшая напоследок по беспределу сила и возведенный в национальное достоинство анархический угар. С веселым, дружеским флибустьерством так ничего и не вышло.
От «russians», способных на большее, чем какие-то там «gangsters», было совсем недалеко и до знаменитой реплики киллера, Багрова-старшего, брошенной им в американском ресторане загибавшемуся на кафельном полу у писсуаров украинскому мафиози: «Вы мне, гады, еще за Севастополь ответите».
Добавлял в финал «Брата 2» задорного катастрофизма и тот выразительный диалог, который происходил у Даши со стюардом уже на борту самолета, улетавшего из Америки в Россию.
– Мальчик, водочки нам принеси, – вкрадчиво просила Даша.
– Мы не разносим напитки во время взлета и набора высоты, – с казенной любезностью отвечал ей стюард.
– Мальчик, ты не понял, водочки нам принеси, – угрожающе снимая черный парик с бритой головы, настаивала Даша и как бы уже более миролюбиво, подбирая ключ к сердцу стюарда, добавляла: – Мы домой летим.
«БРАТ 2»
Режиссер Алексей Балабанов
2000
– Понял, сейчас сделаем, – вдруг быстро соглашался вышколенный стюард. Не потому, что испугался бритой головы. Скорее, откликнулся на ве́домый и ему, человеку в отутюженной аэрофлотовской униформе, дразнящий водочный код лихой и гибельной русской удали. «Золотое, терпкое вино» флибустьеров тут бы не сработало[244].
Но и Данила в финале «Брата 2», отдав лидерство Даше, полностью не ретировался, затерявшись в предотлетной суете. Параллельно диалогу Даши со стюардом Данила говорил по мобильному телефону со своей московской подругой, певицей Салтыковой, и просил ее заказать на завтра столик в «Метрополе» на четверых.
Этот пресловутый «Метрополь», который напоминал разве что о самых банальных приметах разгульных 1990-х, словно отрезал Данилу от передовой, где Даша все еще сражалась за сакральное – водочку и дом. Герой вдруг отступал в сугубо бытовую, лишенную боевого начала тень.
И происходило это на удивление в тот самый момент финального подъема, когда Данила вроде как должен был бы стать наконец самим собой, победив обескрылевшее время и расквитавшись за всех, кто так стремился, но не сумел обрести себя в жизни по полной.
Или неожиданный сброс высоких оборотов был вовсе не передышкой и не тайм-аутом для героя, а тем самым безнадежным финалом, когда красивыми словами о правде делу было уже не помочь? Ведь однажды пропавший, а затем превратившийся в обаятельный, как киноигрушка, тиражный оттиск Данила путь к себе так и не нашел. Он съехал, как с горки, в повседневность с незамысловатыми ресторанными радостями, давно поджидавшую его в конце бесстрашно пройденной огненной полосы препятствий.
Никакого выраженного драматического акцента в последней сцене «Брата 2», конечно, не было. Наоборот, Балабанов почти убаюкивал зрителя стабильностью достигнутого результата. Но было все-таки и что-то от исчерпанности героического потенциала в последней то ли сочувственной, то ли чуть виноватой улыбке Данилы, с которой он смотрел на Дашу.
Принявшая от него эстафету наступления, она-то как раз была на коне и со знаменем: «Водочки принеси». А Данила, улыбнувшись и молча воткнув в уши наушники, отворачивался к иллюминатору. Самолет набирал высоту, а Багров слушал Бутусова. Только уже не песню «Крылья», а «Последнее письмо»: «Когда умолкнут все песни, которых я не знаю…»
В пустоту так с музыкой. И какой уж там «Метрополь»… Отрыв от земли, от жизни, от подлинного постижения себя был неизбежным, обжалованию не подлежал. И наверное, не было для Данилы ничего более несбыточного в перспективе, чем этот ресторанный столик на четверых – завтра, завтра…
«БРАТ 2»
Режиссер Алексей Балабанов
2000
В конце 2000 года, после успешной «Прямой линии» с читателями, которую сотрудники «Комсомольской правды» организовали в редакции для балерины Майи Плисецкой, в кулуарных разговорах неожиданно родился выразительный слоган очередной подписной кампании «Комсомолки», одной из самых тиражных российских газет: «Путин – наш президент, Данила – наш брат, Плисецкая – наша легенда».