По горячим следам шумного проката «Брата 2», вышедшего на экраны в мае 2000 года, а также победы Путина на президентских выборах в первом туре в марте 2000 года, да еще и с такой звездой отечественного балета, как Майя Плисецкая, слоган «Комсомолки» звучал бронебойно и непотопляемо. Естественно, бронебойность обеспечивала не Плисецкая. Она была лишь драгоценным украшением, которым следует просто восхищаться. Что же касается сильного, можно сказать, силового звена PR-тройки, то и имидж нового российского президента, и образ главного героя «братской» дилогии были обращены именно к насущным ожиданиям текущего момента.
Явное совпадение маскулинной энергии «Брата 2» и жесткой политической воли российского руководителя-преемника было легко заметить уже на заре путинской эпохи.
После бомбардировки Грозного на пресс-конференции в Астане (24 сентября 1999 года) Путин, тогда еще в ранге председателя правительства РФ, пустил в народ одну из своих первых крылатых фраз: «Мы будем преследовать террористов везде… В аэропорту – в аэропорту. Значит, вы уж меня извините, в туалете поймаем, мы и в сортире их замочим…»
Едва ли не прямым откликом на эту угрозу оказалась в «Брате 2», вышедшем на экраны через несколько месяцев после заявления в Астане, сцена, где брат Виктор осуществил обещанное Путиным. Виктор замочил в сортире украинского мафиози, сопроводив смертельный выстрел пророческим напутствием, которое также пошло в народ: «Вы мне, гады, за Севастополь ответите!» И не так уж было важно, что слова эти сказал не Данила, а Виктор. Они подливали масло в огонь назревающего поколенческого реванша.
«БРАТ 2»
Режиссер Алексей Балабанов
2000
В ситуации после 2014 года и особенно после 24 февраля 2022 года «братская» дилогия вновь оказалась рядом с большой политикой. Фильмы Балабанова о Даниле Багрове вышли в повторный прокат 24 марта 2022 года – ровно через месяц после начала спецоперации и продемонстрировали, по мнению экспертов, выдающийся коммерческий результат. Продюсер фильмов Сергей Сельянов сказал по этому поводу: результат «кратно превзошел самые смелые ожидания»[245].
Однако героя-легенду и реального государственного лидера уже мало кто сравнивает впрямую. Это уже не сомасштабные фигуры. Но такое ощущение, что возникший в начале нынешнего века тандем не распался, работает. Возможно, новая волна популярности братской дилогии весной 2022 года с тем и связана, что многие восприняли СВО как продолжение истории Данилы Багрова, его борьбы за восстановление справедливости? И для многих новый статус противостояния для того и понадобился, чтобы утолить оттепельную, до сих пор неудовлетворенную жажду жизни, чтобы довести, наконец, до победы начинания пропащих полулегальных строптивцев, героев-одиночек вроде Данилы, но не с самодельным его обрезом, а во всеоружии.
Воинственные, но не военизированные «дети войны» – шестидесятники («Хотят ли русские войны? Спросите вы у тишины») и представить себе не могли по-настоящему радикальный исход, к которому может привести их витальное прекраснодушие. Можно предположить, что для подлинно экстремального развития событий была нужна только пиковая, критическая разочарованность в мечтательном, оттепельном футуризме.
Автору фильмов о Багрове было легко обозначать все географические точки на пути Данилы к победе (среднерусский городок N – Петербург, Петербург – Москва, Москва – Нью-Йорк, Нью-Йорк – Чикаго, Чикаго – Нью-Йорк, Нью-Йорк – Москва). Но возник общественный запрос на более масштабную маршрутизацию событий.
Неизбежный разрыв между стратегией и тактикой, кажется, помогает снимать только идеология. Как по волшебству разрешается в словопрениях главное онтологическое противоречие между я и мы, в которое всегда с неизбежностью упиралась и упирается воспаленная жажда жизни. Решительное и бесстрашное я, которое само берет жизнь в оборот, оторвавшись от мы, именно в своем одиноком, силовом дрейфе и обретает вдруг полный консенсус с этим мы. Мир (мiръ) с удовольствием принимает строптивое я в «наши ряды»[246].
Снова востребованным становится знакомый лозунг, заставляющий забывать всякое представление об устойчивых дефинициях: «Сила в правде!» – и точка. А то, что родился этот лозунг не на пике багровской силы, а как ее идеологический суррогат, словам не помеха, и в расчет не идет.
Победоносный рейд Данилы по отечественным и зарубежным просторам так и не вознаградил его крыльями. Фильмы о Багрове и в творческой биографии Балабанова оказались, в общем-то, безуспешной попыткой пойти в отрыв и вырваться из вязкого плена времени, из глубокой депрессии первых балабановских экранизаций абсурдистской классики – «Счастливые дни» по Беккету (1991), «Замок» по Кафке (1994). «Братская» дилогия, которая получила наивысшее зрительское признание из всех двенадцати полнометражных картин, снятых Балабановым за двадцать лет до его раннего, в 54 года, ухода из жизни в 2013 году, так и осталась не имевшей продолжения попыткой взять жизнь приступом.
Даже в поставленной между «Братом» и «Братом 2» картине «Про уродов и людей» (1998), которую Балабанов вынашивал пять лет, а за фильм «Брат» взялся только для того, чтобы заработать на реализацию этого заветного замысла, царила вовсе не гвардейская доблесть, а жесточайшая меланхолия упадка. Главным, что указывало в этом фильме на неизбежность полной деградации, на цепную реакцию вырождения, был не столько разнузданный порок первых петербургских кинопорнографов начала XX века, сколько тот тлетворный соблазн, подтачивавший изнутри и благопристойность, и невинность. Героиням, которые обладали этими качествами, было просто нечем защититься от искушений внутри себя, и они становились легкой добычей «века-волкодава»[247].
«Постбратский» период в творчестве Балабанова медленно, но верно усугублял гибельный мотив в авторском восприятии жизни. Она стала для Балабанова окончательно беспросветной и нежилой после трагического ухода Сергея Бодрова, который был названым братом не только для огромной зрительской аудитории, но и для автора-режиссера. «Но больше всех переживал Алексей Балабанов… У Лёши что-то сломалось внутри… Однажды он сказал, что жизнь кончилась»[248].
«ПРО УРОДОВ И ЛЮДЕЙ»
Режиссер Алексей Балабанов
1998
Наиболее адекватный образ для того, чтобы выразить уже к концу нулевых годов, по сути, предсмертное помраченное состояние души, Балабанов нашел в самом дремучем и зловещем своем фильме – «Груз 200» (2007). В этой картине жизнь если и существовала, то лишь с трудом пробиваясь на поверхность сквозь беспробудное пьянство, жестокие убийства и запредельное насилие. При этом главным проводником зла был у Балабанова капитан милиции Журов (Алексей Полуян), который не только инициировал и творил душегубство, но и по долгу службы расследовал свои собственные преступления. Круг был окончательно и безнадежно замкнут.
В интервью «Российской газете» Андрей Смирнов говорил, что для него этот фильм – «рассказ о том, как люди относятся друг к другу, – человек человеку самый настоящий волк. Режим, длившийся в нашей стране более 70 лет, построенный на тотальном терроре, привел к резкому изменению генофонда, к резкому изменению душевной организации каждого… К сожалению, в сегодняшней России отношение к человеку остается во многом таким же агрессивным и бесчеловечным»[249].
В своей оценке Смирнов был, в общем-то, прав, но только «Груз 200» – не просто исторический приговор, который Балабанов вынес советскому прошлому. Главный шокирующий, вгоняющий в ступор эффект фильма был связан не с историей как таковой, но с внутренней авторской неспособностью преодолеть тяжелую зацикленность на этой истории, с тем истошным, почти мунковским исповедальным криком художника, который чувствует, что ни жить, ни выжить в мутных водах исторической обреченности он не может.
А смурная алкогольная религиозность героя «Груза 200», хуторянина-самогонщика Алексея (Алексей Серебряков), слишком уж быстро перетекала в очередной модифицированный утопизм, в мечту, что все еще в жизни наладится и будет хорошо. Сам того не замечая, Алексей легко подверстывал свою веру в Бога к вере в грядущую светлую жизнь.
«ГРУЗ 200»
Режиссер Алексей Балабанов
2007
«Тебе город Солнца не нужен, – говорил Алексей заглянувшему к нему на огонек ленинградскому профессору научного атеизма Казакову (Леонид Громов), – мне нужен. И я его построю. Не в масштабах вашего сраного Союза, а здесь, на этой земле. Только все по-другому будет. Тонька мне детей родит, люди придут, и не будем мы от вас, падальщиков, зависеть».
Почти так ведь и мечталось в оттепель: земной рай, только без навязчивой идеологии и начальников-коммунистов. Не сбылось. А в 2007-м, когда Балабанов снял свой самый по-настоящему страшный фильм и взвалил прежде всего на себя «груз 200», еще раз обольститься утопией не получилось. Тогда уж лучше расстрел в тюремном коридоре по ложному обвинению, который автор и уготовил своему Алексею – одному из немногих героев, вызывавших у Балабанова очевидное сочувствие и единственному, кто был удостоен права на искупительную жертву.
Если Балабанов, особенно в конце жизни, и грезил какой-то утопией, то скорее утопией смерти, чем утопией жизни. В последнем его фильме «Я тоже хочу» (2012) именно с представлением о смерти было связано счастье. Только воспарить к счастью светлым дымком в морозные небеса с заброшенной чудодейственной колокольни получалось в картине не у всех. Не получилось и у Режиссера, члена Европейской киноакадемии, которого сыграл сам Балабанов. Как говорилось в фильме, «не взяли».