Именно с молчания начинается одна из первых сцен в «Шультесе», когда главный герой Бакурадзе Лёша приезжает в воинскую часть проведать своего брата, солдата-срочника Мишу (Вадим Суслов). Молчание братьев нарушает только звук включенного телевизора. Что именно видят безмолвно уставившиеся в экран Лёша и Миша – не уточняется. Мы слышим лишь звук, который позволяет угадать, что на экране фильм-дебют Элема Климова «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» (1964). По звуку из-за кадра также можно понять, что Бакурадзе сделал акцент на самой патетической сцене, когда, уже под конец картины, сообщество прогрессивно мыслящих пионервожатых и вольнолюбивых пионеров выбрало и нарядило нарушителя режима Костю Иночкина «царицей полей» кукурузой, а весь лагерь дружно декламировал запрещенный директором Дыниным «Левый марш» Маяковского.
«ШУЛЬТЕС»
Режиссер Бакур Бакурадзе
2008
Трудно представить, что этот выразительный фрагмент из знаменитого оттепельного фильма был выбран и использован режиссером случайно. Бакурадзе, конечно, важно было показать фатальную нестыковку общей окрыленности 1960-х (как известно, Костя с бабушкой в финале картины летали даже без крыльев) и абсолютной молчаливой разобщенности 2000-х, в которую эта залетная окрыленность угодила без всякой надежды на отклик.
Лёша Шультес молчит, уставившись в телевизор, не только на встрече с братом. Возвращаясь домой к больной матери, для которой телевизор – единственное окно в мир, Лёша также молча сидит и смотрит невидящими глазами в экран, что бы он ни показывал – спортивные соревнования или игровое кино.
«…Капитан Кажупаров вынужден рисковать своей репутацией примерного семьянина ради того, чтобы разоблачить убийцу», – с тем же равнодушием, с которым смотрит в экран, Шультес читает матери аннотацию к очередному сериалу в программе передач.
Болтливость телевизора как важнейший лейтмотив фильма драматически противостоит почти непрерывному молчанию главного героя и оттеняет это молчание. Оно становится чем-то вроде аварийной подмены коммуникации в том мире, где эта коммуникация не просто утрачена, но в большинстве случаев утрачена за ненадобностью.
Героям просто не о чем говорить. И Шультес без особой заинтересованности в ответе спрашивает приятеля в автомастерской: «Ребята были?» Какие ребята? Когда были? Конкретика угадывается, но она беспомощно отступает на второй план, подчеркивая никчемность в вакууме такого компанейского, такого шпаликовского слова «ребята». Не надо ничего говорить, хватает и несложного набора воровских приемов для того, чтобы у Шультеса возник контакт с его будущим напарником-подростком Костиком (Руслан Гребенкин). Вполне достаточно Шультесу и чисто телесной близости в бессловесных отношениях с кассиршей из супермаркета (Анна Сорока), которую он даже не в состоянии узнать. После автомобильной аварии, случившейся еще до начала фильма, Лёша пребывает в амнезии.
А о дружбе Шультеса с реаниматологом (Вадим Цаллати), который, судя по всему, спас героя после аварии, гораздо больше говорит молчаливая игра друзей на бильярде, чем пустые проходные реплики: «Поехали», «Телефон забыл».
В фильме Лунгина «Большая поэзия» – другая крайность: слова невероятно возрастают в своем значении, и их много. Драматические попытки героев – Виктора и Лёхи – более или менее адекватно облечь в слова свое представление о мире («жизнь – это просто пустая облатка») даже возводят слова к предельной, поэтической их концентрации. Но на пике выразительности слова у Лунгина лишь безнадежно обрушиваются сами в себя. Они как бы немотствуют, соревнуясь с молчанием в неразговорчивости. Слова в «Большой поэзии» обречены на своеобразную коммуникативную самоизоляцию.
Мытарствующее в поисках себя я никакого ни близкого, ни далекого, ни другого, ни чужого, вменяемого адресата не находит. Нельзя сказать, что совсем не ищет. Ищет! Но каждый раз жестко обламывается, натыкаясь на полное отсутствие слышимости.
В тот момент, когда инкассатора Виктора на общем собрании коллектива торжественно награждают деньгами и золотой зажигалкой, Ротный просит: «Скажи несколько слов». Вместо этого Виктор пытается поделиться тем, что ему действительно небезразлично, и читает свое стихотворение про петушиные бои, где «пернатые ради забавы убивали друг друга».
«Опять стихи», – недовольно кричит кто-то из откровенно скучающего зала. И нет ничего более отчетливо выражающего полное отсутствие контакта между поэтом и его аудиторией, единодушной лишь в разобщенности, чем нелепая, из какого-то дремучего прошлого идущая попытка залетного чоповского начальника устранить или по крайней мере подлатать зияющий разрыв между людьми самым нелепым в сложившейся ситуации способом: «Виктор, а может быть, ты сочинишь гимн для нашего ЧОПа? У всех есть свой гимн, а у нас нет, а?..»
Эти слова напоминают разве что реплику героя Юрия Кузнецова, майора милиции из фильма Алексея Германа «Мой друг Иван Лапшин», посвященного советским 1930-м: «А я марши люблю, потому что в них молодость нашей страны».
Казалось бы, «молодость нашей страны» пытается и в фильме Лунгина нащупать свой способ взаимодействия и взаимопонимания с миром. Это происходит в тех сценах, где Виктор попадает в круговорот поэтических соревнований и, читая похищенное стихотворение Лёхи, явно более способного к лирическим обобщениям, выигрывает три тысячи рублей. Но дело не в скромной стоимости победы и даже не в том, что она краденая, а в том, что настоящий успех приходит к Виктору вовсе не на поэтическом поприще. Он взрывает интернет лишь в тот момент, когда в гостях у блогера Андроника (Андроник Хачиян) не созидает, а сознательно обрывает, рушит всякую возможность диалога, втыкая под видеозапись нож в свою ладонь: «Ад хотите увидеть? Я могу показать».
«БОЛЬШАЯ ПОЭЗИЯ»
Режиссер Александр Лунгин
2019
«Ад хотите увидеть? Я могу показать».
Этим экстремальным жестом Виктор отвечает не только успешному, продвинутому в постиронии и равнодушному ко всему, кроме хайпа в Сети, блогеру Андронику. Гораздо важнее для Виктора, что в этот момент его видит Ольга (Елена Махова). С ней у Виктора вроде бы случилась настоящая близость, начавшаяся не с постели, а с родства душ – с песни о смерти, которую Ольга почти шепотом на ухо поет Виктору по-испански. Но сто тысяч подписчиков Андроника впечатляют Ольгу не меньше, чем серьезные отношения с Виктором.
– Дурачок, у нас концерты будут. Жизнь! – говорит она проснувшемуся среди ночи Виктору.
– А сейчас не жизнь? – спрашивает Виктор.
Упрек, который слышится в этом вопросе, наверное, мог бы прозвучать в устах Виктора и более убедительно, если бы он сам не попытался сыграть в ту же игру. Ведь благодаря украденным в раздевалке стихам Лёхи Виктор продвинулся как раз в том мире, где успех в блогосфере и есть жизнь.
Получается, не блогеру Андронику и даже не Ольге отвечает Виктор своим кровавым жестом. Скорее – самому себе. А вопрос, глубинный его вопрос – все тот же. Он подвис еще со времени Сергея Журавлёва из «Заставы Ильича»: как жить?
Виктор осознает, что быть «клоуном в форме», курьезным «поэтом-инкассаторщиком» в блоге у Андроника он точно не хочет.
Виктор с говорящей фамилией Старцев не готов принимать как должное ни современный «масочный режим», ни тем более «маски-шоу», к которым так или иначе притерпелись, к примеру, Киберстранник, Принцесса и все прочие «тимуровцы» из фильма Сергея Лобана «Шапито-шоу».
Едва ли Виктор смог бы сформулировать, о чем говорит ему куда больше, чем он, интегрированная в актуальный контекст Ольга: «Современная культура боится настоящего». Но, по сути, только с этих слов и начинаются у Виктора доверительные отношения с Ольгой.
Под ее давлением («Зачем ты все портишь?») Виктор все же идет на съемку к блогеру Андронику. И можно сказать, что болезненный путь негативной идентификации (не мое!) Виктором хоть как-то именно благодаря блогеру был пройден.
Другое дело, что нарастающий как снежный ком негативизм в итоге ничего не дает для продвижения Виктора в люди, к людям по своему собственному пути. Наоборот – стопорит и даже блокирует такое продвижение, культивируя не солидарность с другими, а мучительную неопределенность в отношениях и с миром, и с самим собой.
Виктора было бы очень трудно считать главным героем «Большой поэзии», если бы он украл стихи Лёхи из одного только желания прославиться за счет друга. В каком-то смысле это и его, Виктора, стихи, точно выражающие общее и для Лёхи, и для Виктора самоощущение. Не случайно же читка Виктором чужого стихотворения, как называет ее Андроник, оказывается на поэтическом слэме такой торжественной, вдохновенной, тревожно-авторской и ничем не напоминающей о преступном плагиате:
По сути, одно только плохо:
Нет ответа на вопрос: Лёха я или не Лёха?
…Вижу мусорную кучу в серое окно.
Лёха я или не Лёха – непонятно все равно.
Неизвестно, почему именно это имя – Лёха – оказалось таким универсальным, почти сакральным в новом столетии для всех героев, страдающих от межеумочности своего пребывания в мире, от своей экзистенциальной неполноценности, но именно Лёхой зовут и Киберстранника, и глухонемого по кличке Мертвое Ухо в «Шапито-шоу». Лёхой зовут и вора-карманника Шультеса. Более того, герой Бакурадзе, поначалу с неохотой принимающий предложение своего маленького подельника Костика скачать на телефон новый рингтон из песни рэпера Андрианова «Лёша я или не Лёша?», потом откликается на эти мобильные позывные, как на зов своей немилосердной судьбы.
Сама эта поэтическая формула – говорится ли в ней мягко о Лёше или о приблатненном, маргинальном Лёхе – стала общезначимым эквивалентом я, погруженного в глубочайший кризис и утратившего способность к самоидентификации.
Стихотворение, сочиненное героем «Большой поэзии», может напомнить и о песне рэпера Андрианова («…некоторые думают, некоторые нет»), и о песне панк-группы «Плед» («я сижу в холодной ванне»)