Много чего вместилось в прошедшие шесть лет. Что изменилось? Родители Даши Винниковой развелись, потому что Дашина мама так и не простила мужу его речи на суде. Сначала были просто упреки, потом скандалы, а потом и непреодолимые противоречия. Олег Литвинович через пару месяцев после суда уволился из той компании, в которой мечтал построить хорошую, крепкую, долгосрочную карьеру, потому что отчетливо понимал: он не потянет, лучше не позориться самому и не подставлять других. Не потянет, потому что депрессия обволокла мозги вязкой тягучей жижей, мешая им шевелиться, поворачиваться, генерировать идеи, да просто запоминать самые элементарные вещи. Он пытался найти работу по специальности, но не такую сложную и ответственную. Нашел, но заметно потерял в доходах. Сидел в банке рядовым менеджером, зарплату получал тоже рядовую, но то был максимум, на который Литвинович оказался способен в состоянии непреходящего душевного мрака. Наверное, он и этого не смог бы, если бы не Светка, жена любимая. Подхватывала, когда он падал, поддерживала, когда еле-еле волок себя по жизни, утешала, когда впадал в полное отчаяние.
Олег не понимал, что с ним происходит. Потерял отца? Да, больно, но через два-три месяца уже не так, а через полгода… через год… Погубил восьмилетнюю Дашу Винникову? Да, ужасно, чудовищно, но ведь это не его дочь, не его утрата. Почему же никак не удается взять себя в руки, начать хоть какое-то движение вперед, испытать хоть какие-то чувства, ну ладно, пусть не восторг, пусть даже и не радость, но хотя бы удовлетворение?
В какой-то момент вспомнил о словах Дашиного отца: нужна помощь специалиста. Обратился к психиатру, не к Винникову, конечно, к другому, нашел через Интернет, у знакомых спрашивать совета постеснялся. Как и подавляющее большинство мужчин, рассказал доктору далеко не все, а в чем-то и приврал. Ему даже в голову не пришло, что говорить врачу неправду – глупо и опасно, особенно в тех случаях, когда твои слова невозможно проверить и подтвердить инструментальными исследованиями. Очень высок риск получить неправильный диагноз и, соответственно, неправильное лечение, которое хорошо если просто не поможет, а то ведь и навредит. Взял рецепт на таблетки, начал их принимать. Настроение вроде улучшилось, и засыпалось теперь легче, но на работе стал вязким, медленным, безразличным. Отупел. Препараты сильно ударили по мозгам. Ему дали понять, что долго терпеть жалобы от клиентов не намерены. Пришлось решать: или бросать работу, или отказываться от таблеток.
Таблетки Олег выбросил и к медикам больше не обращался, хотя жена настаивала на том, что нужно обязательно проконсультироваться. Говорила, что нельзя в один момент отказываться от таких сильных препаратов и ничем их не заменять, но он не слушал. Оказалось, что Света была права: начались беспрерывные скачки давления, появилась аритмия, вернулась бессонница. Работать становилось все труднее, один больничный следовал за другим. Его уволили.
Он бы пил, если б мог. Но беда в том, что у него была какая-то непереносимость алкоголя: Олегу становилось физически плохо буквально от первой же рюмки, то есть задолго до того, как наступит психологическое «хорошо». Головокружение, слабость, рвота и тяжелый сон подкашивали его куда раньше, чем приходили желанные расслабление и забвение.
Литвинович снова занялся трудоустройством, ездил на собеседования, но в итоге осел дома на хозяйстве. Рассеянный и безразличный, забывчивый и безынициативный сотрудник никому не был нужен. Двое детей и двое взрослых – большие расходы, жена нашла вторую работу и еще где-то полставки, Олег же, вялый и обессиленный, занимался домом и бытом, как мог. Он должен своей семье, поэтому «через не могу» заставлял себя вставать и делать то, что требуется. Он ненавидел себя за то, что не оправдал надежд, не стал для своей семьи опорой, стабильным источником благосостояния, превратился в обузу. Он больше не приносил радости ни любимой жене, ни любимым детям. И даже саму любовь больше не мог испытывать. Не чувствовал в себе ничего, кроме безысходного беспросветного мрака, и этот мрак высасывал из него последние силы. Олег испытывал отвращение к себе и хотел умереть, но понимал, что самоубийство не принесет близким облегчения, а, наоборот, добавит горя, ведь они не только потеряют сына, мужа и отца, но и станут мучиться угрызениями, корить себя за то, что не смогли помочь, удержать, вылечить. Он и так виноват перед всеми, зачем усугублять…
Спать ложился вместе с женой, лежал тихонько, но сна не было. Вставал, стараясь не шуметь, одевался и уходил на улицу, бродил по микрорайону или тупо сидел на скамейке. Возвращался часам к четырем, и только тогда удавалось заснуть, тяжело, с путаными горькими сновидениями. Света знала, что он уходит. Уходит каждую ночь. Не сердилась, не скандалила, только вздыхала и гладила по плечу или спине.
– Пойди к врачу, – говорила она, – то, что с тобой происходит, – это химия, с ней невозможно справиться усилием воли. Это болезнь, а не слабость. Тебе нужно лечение.
Олег молча отворачивался, ничего не отвечал. Хватит с него таблеток. И без них тошно. Он даже перестал хотеть, чтобы ему стало лучше. Он вообще ничего больше не хотел.
Сегодня он, как и всегда, сидел на скамейке в соседнем дворе. Тишина не была полной, рядом трасса, Третье кольцо, машины проезжают круглосуточно, и на шорох за спиной Олег внимания не обратил. Почувствовал прикосновение грубоватой ткани к шее и челюсти и почему-то мгновенно понял, что сейчас умрет. «Вот и хорошо, – успела промелькнуть последняя мысль. – Вот и слава богу. Наконец-то».
Зарубин
Самыми противными казались последние два дня, вчера и позавчера. И когда накануне Ромка Дзюба вернулся из Следственного комитета после свидания с Барибаном и сказал, что «барин вполне доволен и уверен в правильном решении судьи», Сергей Кузьмич смотрел в завтрашний день даже с некоторым оптимизмом: хуже уже не будет, потому что некуда. Но завтрашний день как-то незаметно превратился в сегодняшний и надежд не оправдал. В шесть утра Зарубина телефонным звонком выдернули на труп.
Еще один. С запиской, оповещающей о третьей попытке. Злой и взвинченный, полковник первым делом позвонил Дзюбе, потом наспех побрился, выхватил из холодильника первое, что подвернулось под руку, и сунул в рот, не особо вникая, что это вообще было.
На месте происшествия уже работала дежурная группа; следователь, грузная женщина с симпатичным лицом, под диктовку судмедэксперта писала осмотр трупа. Увидев Зарубина, кивнула ему и сказала:
– Барибану уже сообщили, едет.
Сергей с ужасом подумал, что вся работа, сделанная «под арест Очеретина», пошла псу под хвост: третье убийство совершено, когда Матвей находился под стражей. Судья об этом вряд ли узнает, если его специально не поставить в известность. Ну, в крайнем случае, можно списать на подражателя. У серийных убийц всегда появляются подражатели, если не принять меры к удержанию информации. Но меры-то они приняли, так откуда подражателю взяться? Еще хорошо работает версия сообщника, который совершает новое, уже ненужное, преступление, чтобы поставить под сомнение причастность арестованного напарника, у которого на последний эпизод самое железное алиби из всех возможных.
Барибан появился минут через десять после Зарубина, хмурый и помятый. Сразу отозвал Сергея в сторонку.
– Трясешься? – процедил он сквозь зубы. – Не трясись. Все будет, как надо. Очеретина закроем и подержим, пока вы там свое дерьмо не разгребете. Не тебе одному указания сверху поступают, все под богом ходим. Где твои орлы? В теплых гнездах орлиц обихаживают?
– Дзюба сейчас будет.
– Один? А остальные?
– Пока одного хватит, здесь и дежурных выше крыши, участкового подогнали. Нечего толпу создавать.
– Тоже верно. Личность установили?
– Да, Олег Литвинович, жил в доме неподалеку. Жена, двое малолетних детей. И ДТП в анамнезе. С женой сейчас опера разговаривают.
Николай Остапович недовольно фыркнул.
– Поймаете мне этого народного мстителя – я лично ему ноги-руки поотрываю. Ладно, работай, пойду с коллегой разберусь.
Как только приехал Роман, Зарубин сразу спросил:
– Как думаешь, Литвинович – наш?
Дзюба покопался в телефоне, открывая одну за другой ссылки, полученные накануне от Каменской. Сергей молча ждал. У него ведь тоже были эти ссылки, и он уже успел все просмотреть. Но там только инициалы, и он боялся ошибиться. Хотя где там ошибаться? Все совпадает. Но для уверенности лучше получить другой взгляд.
– Есть некий Олег Л., потерпевшая – Даша В., восьми лет. Подходит?
Даша В. Даша Винникова. Именно это имя назвала жена убитого.
На Петровку Зарубин вернулся через три часа вместе с Дзюбой.
Сташис
Он ошибся. Проще говоря – облажался. Накануне вечером с такой уверенностью говорил Вите Вишнякову, что если будет еще одно убийство, то не сразу, у них есть время, – и нате вам, пожалуйста. Ромка позвонил ему около восьми утра, пока работал на месте обнаружения трупа. Способ убийства, на первый взгляд, тот же, точнее скажут после вскрытия. Жертва – Олег Литвинович – из числа тех, кто фигурирует в статьях Стекловой и ее соавторов. Матвей Очеретин в камере. Получается, или парнишка вообще не причастен, или у него есть сообщник. Если есть сообщник, значит, все-таки группа, а это плохо для всех, но в первую очередь – для Кузьмича и для генерала. Кузьмич впрямую ничего не говорил, но ясно и недвусмысленно дал понять, что Большого кто-то крепко взял за жабры и требует выявить группу, отвести от уголовной ответственности и передать под чужое крыло. Снять Константина Георгиевича с этого крючка можно только одним способом: доказать, что никакой группы нет и не было, а действовал идейный псих-одиночка, которому голоса навеяли мифический образ Учителя.
Когда Антон приехал на Петровку, Зарубина и Дзюбы еще не было. Открыв дверь своего кабинета, он увидел спящего на стульях Виктора, трогательно подложившего обе ладони под щеку. Неужели не уходил домой?