ь для поддержания контакта согласиться. И ночью сегодня несколько чашек выпил, чтобы работу закончить. Но гадость ужасная, я вообще не понимаю, как люди это пьют.
Настя рассмеялась, недавнюю злость как рукой сняло.
– Ты не поверишь: пьют, да еще и с удовольствием. Значит, ты сегодня совсем не спал?
– Ну, не так чтоб совсем, часа три урвал.
Надо же! А выглядит свеженьким и бодрым. Когда-то и она, Анастасия Каменская, так могла. Когда-то… Очень давно. Теперь недосып уже и физически ощущается, вот как сегодня, и на лице заметен.
Ей хотелось задать еще один вопрос, но она боялась показаться бестактной. А, ладно, была не была.
– Витя, я сейчас спрошу одну вещь, довольно странную. Ты не обязан отвечать, если не захочешь.
– Валяйте. В смысле – валяй, – тут же поправился он.
– Над тобой часто смеялись?
Вопрос его явно озадачил. Но не смутил. Собственно, именно это Настя Каменская и хотела выяснить.
– Смеялись? – повторил он задумчиво. – Да всю жизнь. А что?
– Ты из-за этого расстраивался, переживал?
– Кто? – Его удивление казалось совершенно искренним. – Я? Расстраивался? Да ни одной минуточки! А чего расстраиваться-то, если это правда? На правду не обижаются.
– Что – правда?
– Ну, это… Что я тормоз, тугодум, все очень медленно делаю, туповатый. Вообще-то когда называли тупым, неприятно было, это правда. А все остальное – оно же так и есть. Я так устроен. Но это ведь нормально. Даже в природе есть гепарды, а есть черепахи. Все разные. А почему ты спросила?
– Хочу понять, что такого необыкновенного углядел в тебе Сташис. Антон – умный и проницательный, хорошо чувствует людей. Если он в тебя верит, значит, ты особенный, на других не похож. Ладно, время идет, нам с тобой скоро к ученым мужам идти. Слушай внимательно, я тебе почитаю.
– А правда, что ты в музыкальной школе преподаешь? – спросил Виктор.
Они уже благополучно миновали турникеты, перед которыми веснушчатый студент со списком в руках сверил их фамилии, разделись в гардеробе и стояли перед большим зеркалом, проверяя, все ли в порядке с внешним видом. Настя оценивающе разглядывала себя рядом с лейтенантом. Ничего так, вполне. Строгий темный брючный костюм делал ее похожей на солидную деловую даму, и нитка жемчуга на шее ясно показывала, что Анастасия Каменская не скрывает свой возраст и не пытается выглядеть моложе, чем есть на самом деле. Виктор – в джинсах и затрапезном сером свитере, тоже нормально для парня в его годах. Тетка и племянник. Даже волосы у обоих светлые, только у Насти закрашенная седина, а Виктор потемнее, но не намного.
Вопрос ее удивил. Нет, она ни от кого не скрывала своего нового хобби, о нем знали и Зарубин, и Антон с Ромкой, но странно, что кому-то пришло в голову проинформировать об этом лейтенанта Вишнякова.
– Не совсем правда. Но в целом – да, соответствует действительности. Мне в порядке исключения разрешили провести цикл занятий. Бесплатно. Просто в виде эксперимента. Кто тебе сказал? Зарубин?
– Никто не говорил. В Интернете прочитал.
– Да ну?
– Честно. Там на сайте музыкальной школы целая разборка из-за вас. То есть из-за тебя.
– Витя, повнимательнее, пожалуйста, хорошо?
– Ага, понял.
Про «разборку» Настя, само собой, уже знала, ознакомилась еще пару дней назад. Но удивительно, что и Виктор это прочитал. Неужели и впрямь такой дотошный?
Они поднялись по широкой лестнице на второй этаж, где находился зал Ученого совета. Неприятно кольнуло воспоминание: именно здесь, в этом зале, проходила защита диссертации соискателя Каменской А. П., и Настя тогда волновалась так сильно, что почти падала в обморок. Она, по сути, и не помнила уже ничего, кроме этого оглушительного страха, от которого внутри все тряслось.
– Анастасия?
Перед ней стоял невысокий толстячок, в котором она не без труда узнала Володю Алякина. Надо же, когда-то он был юным аспирантом кафедры, худеньким, амбициозным и смешным, а теперь солидный такой дядечка, в очках и при окладистой бороде.
– Володя! – радостно воскликнула она, пожимая протянутую руку.
– Какими судьбами к нам занесло?
– Пришла почтить память Светланы Валентиновны, я же хорошо ее помню, тем более она меня на экзамене отстояла. Я ей благодарна. Это Виктор, мой племянник, тоже юрист. Правда, пока начинающий.
Алякин радушно улыбнулся и представился:
– Профессор Алякин, Владимир Геннадьевич. – Поприветствовав «племянника», Алякин тут же вернулся к Настиному прошлому: – Да уж, про ваш ответ на экзамене потом долго вспоминали!
Ого, уже целый профессор. Стало быть, и докторскую успел защитить. Быстро он. Впрочем, почему быстро? Пятнадцать лет. Это только ей, Насте Каменской, кажется, что все было вчера. А на самом деле…
– Это же надо было осмелиться заявить, что личность преступника ничем не отличается от личности не-преступника, кроме того, что одних поймали, а других – нет! – воодушевленно продолжал Владимир. – Светлана Валентиновна нам потом рассказывала, как вам хотели ставить «двойку», но ей удалось доказать, что вы совершенно правы, а те, кто не согласен, просто лукавые идеологические слепцы. Виктор, вам ваша тетушка рассказывала эту историю?
– Не рассказывала, – торопливо ответила Настя, боясь, что Витя растеряется и скажет что-нибудь не то. – Молодому поколению незачем знать подробности моего позора.
– Ну почему же позора? Это блестящий ответ, оригинальный и неожиданный, но по сути своей абсолютно правильный. Наличие латентности полностью ставит под сомнение старую парадигму, и вы убедительно показали это в своей диссертации. Я же помню обсуждение на кафедре. От ваших математических формул у меня тогда голова кругом пошла.
– Ответ, может, и правильный, – усмехнулась она. – А поставили «четыре». Стыдно.
– Ну, Анастасия, «поставили» не равно «оценили уровень подготовки», вы же понимаете. На экзаменах чаще всего оценивают не сами знания, а их носителей.
– Витя, – она повернулась к Виктору и сделала строгое лицо, – ты ничего этого не слышал, договорились?
Тот молча кивнул, но вид у него был несколько растерянным. Столько умных слов за раз, к тому же непонятно про что.
Настя и Владимир завели обычный в таких случаях разговор: кто и куда ушел с кафедры, кто остался, кто защитился, кто теперь руководит вместо Стекловой.
– Ваш покорный слуга. – Алякин слегка поклонился. – После долгих и кровопролитных дебатов утвержден в должности заведующего кафедрой.
Они стояли у самого входа в зал, куда группками и поодиночке входили научные работники, преподаватели и студенты. Многие останавливались, чтобы поздороваться с новым заведующим и перекинуться с ним парой слов. К началу мероприятия Настя уже познакомилась с Борисом Димурой, а несколько минут спустя к ним подошел сутуловатый, бритый наголо мужчина в очках. «Вроде бы Гиндин, – подумала Настя. – Его именно так описали Сергей и Ромка». Это и в самом деле оказался Илья Гиндин из ВНИИ МВД.
Она надеялась, что удастся сесть рядом с ними и потихоньку продолжить общение, но выяснилось, что Димура – основной выступающий и ему полагается находиться за длинным овальным столом, разделяющим места для присутствующих и трибуну. Гиндин устроился во втором ряду, ибо первый ряд предназначался, по-видимому, для известных ученых, столпов криминологической науки, представителей множества научных и учебных заведений, пришедших воздать должное многолетней плодотворной деятельности профессора Стекловой.
Ну что ж, какая-то часть плана не удалась. Ничего, не катастрофа. Посмотрим, что еще можно выкрутить из ситуации.
Настя успела кое-как подготовиться дома, изучила официальный сайт и постаралась запомнить лица и имена. Вот пришла декан факультета, села за овальный стол напротив Димуры, рядом с завкафедрой Алякиным. А вот и ректор пожаловал собственной персоной, вошел вместе с проректором по научной работе. Как же на таком высоком собрании доверили основной доклад обычному аспиранту? Или это такая завуалированная демонстрация пренебрежения к покойной Стекловой? Впрочем, времена меняются. Когда-то такое казалось невозможным, но теперь все иначе. Раньше казалось невозможным многое из того, что сегодня происходит каждый день и на каждом углу. И в вузах, и в полиции, и во всей стране вообще.
Слово предоставили ректору, и Настя приготовилась слушать.
Сташис
«Эта работа не для меня, – говорил себе Антон Сташис, шагая по коридору в сторону кабинета Зарубина. – Я переоценил свои силы, когда думал, что смогу продолжать служить в розыске, имея на руках двоих детей, растущих без матери».
Вот уже который день он не мог полностью сосредоточиться на делах, потому что в мозгу бесконечно и беспрерывно крутились мысли о детях и о той опасности, которой они ежедневно подвергаются. Такое и раньше бывало, но чтобы с такой силой, с таким постоянством… Три страшные буквы «ДТП» горели в голове адским огнем, сжигающим все здравые рассуждения. Рассеянный, погруженный в себя Степан. Лихая Василиса, разъезжающая со своим Толиком на байке, да еще зимой. Перед глазами вставали картины – одна другой ужаснее: искореженные автомобили, переломанные тела, разбитые головы, кровь… Антон корил себя за то, что стал невнимательным и забывчивым, утратил способность концентрироваться. Вчера, например, не мог вспомнить фамилию Тремасова, потом ухитрился напрочь забыть забрать видео с камер у охранника дома Чекчурина, хорошо, что Витя вовремя подсказал. Так нельзя работать.
Почти каждое преступление, раскрытием которого он занимался, Антон Сташис невольно примерял к своим детям. Хорошо еще, что таких, которые по-настоящему задевали его отцовские чувства, было не очень много. То есть в реальности их, конечно, огромное количество, но до МУРа они, как правило, не доходят, остаются у оперов «на земле». Для того, чтобы дело об убийстве забрали на Петровку, нужны серьезные основания, и крайне редко эти основания имели отношение к поведению подростков. Главным источником опасности для Васи и Степки их отец считал наркотики, постоянно был настороже, присматривался, но обычно удавалось успокоить себя тем, что обойдется. Василиса – умная и ответственная девочка, у нее хватит мозгов не поддаться соблазну. Со Степаном сложнее, он – вещь в себе, замкнутый, предпочитающий компьютер любому общению, и Антон беспокоился, наблюдал за сыном, как мог, но ни периодов чрезмерной активности и воодушевления, ни внезапной необъяснимой вялости и сонливости пока не заметил. Хотя много ли он может «наблюдать и замечать» с такой работой, при которой спасибо еще, если удается поспать дома?