– Тогда все в цвет! – обрадовался Зарубин. – У Фадеева есть цель нанести удар по своей врагине Горожановой и ее мужу, из-за давления которого у него тендер слетел. Он делится своей печалью с ближайшим соратником Артемом и просит придумать такую замануху, чтобы Горожановой и Чекчурину стало больно, при этом они бы точно знали, кто и почему нанес удар, но доказать это было бы невозможно. Артем думает, напрягает голову и вспоминает, что его подруга что-то такое интересное рассказывала про своего пациента. И у него все срастается. Схема готова. Шум, гам, пресса подключается, вся страна хором ищет сумасшедшего маньяка. До полного посинения.
Дверь открылась, первым в кухню ворвался Бруно, за ним вошла Каменская.
– Тебе ничего не обломится, не надейся. Приличные собаки с человеческого стола не едят, – строго произнесла она.
– А тебе? – ехидно спросил Зарубин. – Тебе обломилось?
– Мне тоже нет, – вздохнула она. – Никакого близкого подобия истории Выходцева я не нашла. Но если ты думаешь, что я успокоилась на этом, то ты, Сержик, заблуждаешься. Позвони-ка бывшей жене Выходцева.
– На тему?
– На тему имени доктора, который проглядел симптомы.
– Ты что, думаешь, она знает? Или помнит? Да не смеши!
– Тебе трудно попробовать? Я часто тебя о чем-то прошу? Мне нужно имя врача и год, когда Выходцев у него был.
– И что будет потом? – допытывался Зарубин.
– Потом ты позвонишь тому, кто сейчас сидит на базах, и попросишь найти имя человека, который погубил ребенка этого врача.
– А потом я должен буду принести тебе ключи от квартиры, где деньги лежат?
– Ну, почти. Ты попросишь пробить этого водителя. Если он жив-здоров, значит, я утратила хватку.
– А если не очень здоров или даже не очень жив?
– В этом случае я завтра позвоню кому-нибудь из учеников Стекловой и напрошусь… Где, ты говоришь, у них бумаги, которые они вывезли из квартиры покойной профессорши? На даче?
– Так утверждает Очеретин, – кивнул Сергей.
– Вот на дачу я и напрошусь.
– Сама, что ли? В смысле, одна? – удивился он.
– А это ты сам решай. Могу одна, могу кого-нибудь из твоих взять с собой.
Антон видел, что Зарубин медленно закипает.
– Ты можешь, в конце концов, внятно объяснить, чего ты хочешь? – взорвался он.
Бруно ощерился и зарычал. Пожалуй, Алексей Михайлович прав, эта собака к повышенным тонам не приучена и сразу начинает нервничать.
Каменская посмотрела на часы.
– Сержик, не кричи, пожалуйста. Время идет, звони, пока не стало неприлично поздно. А я отведу Бруно, ему спать пора.
Бруно, похоже, эту мысль не разделял. Он воткнул свое массивное упитанное тело между стеной и стулом, на котором восседал Ромчик, и всем своим видом показывал, что у него нет намерения менять дислокацию в ближайшее время. Антон с любопытством наблюдал, как Каменская сперва уговаривает упрямого пса выйти, потом долго и безуспешно ищет собачье печенье, чтобы выманить лабрадора из теплого угла, где пахнет вкусненьким. Дзюба решил по-джентльменски помочь даме, встал и ухватил Бруно за ошейник, но потерпел позорное поражение: пес плюхнулся на пол и словно приклеился, отодрать его и поставить на ноги Ромке не удалось, несмотря на солидную накачанную мускулатуру. Антон, правда, решил, что Ромка действует не в полную силу, боясь причинить боль лабрадору.
Пришлось призывать на помощь Чистякова, который пришел и в два счета решил проблему. «И как ему это удается? – недоуменно подумал Сташис. – Если когда-нибудь надумаю завести собаку, буду с ним советоваться. Степка, наверное, обрадовался бы, он очень просил щенка, когда был совсем маленьким. Если не передумал – обязательно подарю ему. Собака в доме – это же так здорово!»
Зарубин, злобно пофыркивая, взялся за телефон. Антон разлил по рюмкам последние капли, они с Ромкой выпили, Кузьмич знаками показал, что присоединится позже, после разговора.
– Тоха, а со списком-то что будем делать? – тихо спросил Дзюба, понизив голос, чтобы не мешать начальнику. – Вдруг Пална в яблочко попала? Тогда у нас три будущих жертвы.
Антон прислушался к себе: треть большой бутылки крепкого алкоголя. И ни в одном глазу. Ну разве что самую капельку. Если его с такой дозы совсем не забирает, то что будет дальше?
– Не паникуй, – так же тихо ответил он. – Время есть.
– Откуда время-то? Между Майстренко и Литвиновичем всего ничего прошло.
– Рома, убить человека – не такая простая штука. Если ты не профи и не гангстер, то это сильный стресс. После него нужно восстановиться. Мы исходим из того, что имеем дело с идейным преступником, а профи и гангстеры идейными не бывают.
– Ага, то-то я смотрю, он после Майстренко аж трое суток восстанавливался, – недоверчиво покачал головой Дзюба. – Слушай, а может, их двое и они работают по очереди? Типа смена «сутки через трое»? Один мочканул цель и сидит отдыхает, бамбук курит, восстанавливается, а второй на работу пошел.
– Ну и фантазия у тебя…
Антон не успел договорить, потому что Зарубин закончил разговор с бывшей женой Выходцева и что-то записывал корявым почерком на бумажной салфетке.
– Долгих его фамилия, – буркнул Сергей.
– Долгих? – встрепенулся Ромка. – Такой худющий и длинный, как оглобля? И плешивый.
– А я почем знаю? – огрызнулся начальник.
– Если это тот Долгих, то он был моим участковым терапевтом, когда я на землю только-только пришел. Я тогда пневмонию где-то заработал, ходил к нему, а потом еще во время диспансеризации.
Ну да, поликлиника-то у всех московских полицейских одна, если они служат в ГУВД, а не в министерстве. Министерские обслуживаются в другой. Наверное, Николай Остапович Барибан не так уж и не прав, связи между людьми всегда можно найти, если задаться целью как следует поискать.
Зарубин одним махом допил последнюю дозу из рюмки, сунул в рот мармеладку и снова взялся за телефон.
– … потерпевшая – девочка по фамилии Долгих… год рождения не знаю, где-то лет восемь-десять, кажется… ага… не-не, в Москве, год примерно двенадцатый-тринадцатый… Четырнадцатый? Да, может быть. И кто там отличился? Погоди, я запишу.
Он снова выдернул из деревянной подставки салфетку.
– Пруженко Алексей Станиславович… ага… семьдесят шестого года рождения… ага, есть… А про него что известно? – В ожидании ответа Сергей жевал печенье, уставившись глазами в пустое блюдо, словно пытался сосчитать оставшиеся от рулета крошки. -… Понял, спасибо, буду должен. Ага, пока, счастливо отдежурить!
Зарубин положил телефон на стол и угрюмо уставился на опустевшую бутылку.
– Пална – ведьма, – процедил он. – Накаркала.
– Что? – хором произнесли Антон и Дзюба.
– Убит. И не раскрыто. Вот объясните мне, как у нее это получается? Леха! Профессор! У вас еще выпить есть?
Каменская
Насте очень хотелось, чтобы с ней отправили Витю Вишнякова. Но она понимала, что это было бы крайне глупо и неосторожно: она ведь представила его как своего племянника, и если теперь начать рассказывать, что племянник «по чистой случайности», оказывается, занимается убийством Олега Литвиновича, то получится уже не вишенка на торте, а грязная глыба, которая раздавит красивый тортик и превратит его в неаппетитное месиво.
Первым, кому она позвонила, был Борис Димура, который отнесся к ее просьбе спокойно и с пониманием, но сказал, что будет весь день занят, много суеты с подготовкой к защите диссертации, и в ближайшие пару недель он на дачу точно не поедет.
– Илья может только в выходные, у них в институте с дисциплиной строго, они же при погонах, – пояснял он. – Лазаренко, наверное, мог бы подъехать. Или Коля, он сейчас диплом пишет, занятий нет, он посвободнее. Нашего добровольного помощника Матвея я вам даже не предлагаю, он с нами совсем недавно. Когда собирали материал по Литвиновичу, его не было. Впрочем, Коли тоже не было… Остается Саша Лазаренко. Сейчас я ему позвоню и состыкую вас.
– Спасибо, Борис! Я, наверное, тоже подъеду вместе с оперативниками.
У Насти было заготовлено более или менее убедительное объяснение, зачем ей нужно приезжать вместе с операми, работающими по убийству Литвиновича, но Димура ничего об этом не спросил. Настя Каменская хорошо помнила, сколько сил и времени ушло у нее на подготовку и оформление всех нужных документов для Ученого совета, поэтому невнимательность аспиранта ее ничуть не удивила.
– Я решу, кого с тобой послать, но на Вишнякова не рассчитывай, – заявил ей Сережа Зарубин.
Жаль, конечно. Въедливый, терпеливый и дотошный парнишка очень не помешал бы в работе с бумагами, но Настя понимала, что иначе не получается. Зато когда на оговоренном месте встречи она увидела машину Дзюбы – ужасно обрадовалась и поняла, что в глубине души опасалась получить в напарники кого-нибудь совсем незнакомого.
Ехали каждый на своей машине, до дачного поселка – по навигатору, потом пришлось останавливаться через каждые 200–300 метров и уточнять дорогу у прохожих. «У нас в семье никогда не было дачи, – думала Настя, поглядывая на деревья и дома, которые в бесснежную слякотную зиму выглядели как-то уж совсем убого и сиротливо. – И никто из нас не хотел, ни мама с папой, ни мы с Лешкой. Какие-то мы все неправильные, наверное».
Дачу Очеретиных они определили сразу же: единственный дом во всем садовом товариществе, из трубы которого вился дымок. Понятно, что при такой зиме, какая выдалась в этом году, за городом делать нечего: ни на лыжах покататься, ни природе порадоваться.
Толстяк Лазаренко довольно ловко, несмотря на избыточный вес, колол рядом с крыльцом дрова. Надетое на нем худи было, похоже, с чужого плеча и не сходилось на объемистом животе, открывая взору ядрено-красную футболку. Заметив две машины, остановившиеся возле забора, отложил топор и замахал руками:
– Здравствуйте! – закричал он. – Сюда, пожалуйста!
Дзюба помог ему занести в дом наколотые дрова.
– Я к вашему приезду подтопил, чтобы вы тут не околели, и с запасом на всякий случай еще приготовил, если вдруг вы надолго задержитесь, – приветливо пояснил Лазаренко.