– Думаете, прокатит? – с сомнением спросил Антон. – Он не должностное лицо, в правоохранительных органах не служит. Как же вы…
– А так же! – Барибан хлопнул рукой по столу. – Чего ты целкой прикидываешься? Не знаешь, как закрывают в таких случаях? Не слыхал, что у нас за разглашение гостайны даже дядю Васю-вахтера могут закрыть? Я каждый день перед руководством отчитываюсь, как моя следственная бригада работает над расследованием убийства сына депутата, наверху уже кое-кто ручки потирает, предвкушает, как я Фадеева к ногтю прижму. Там уже очередь выстроилась из желающих отжать его бизнес. А блогер зачем свой сраный ролик выложил? Ему заплатили, чтобы он это сделал. Пусть все думают, что у нас серия, пусть никто не догадывается, что это фадеевские делишки. Пусть шумят, пыхтят, ищут маньяка. Вот так заказчик убийств и рассуждал. Фадеев то есть.
– Николай Остапович, но вы же понимаете, что это не так.
– Понимаю. И что дальше? Если блогеру заплатили – надо узнать, кто это сделал, и выйти на след Фадеева, иначе ничего не доказать. Вот такая у меня на сегодняшний день процессуальная позиция, и я на ней буду стоять до упора. Значит, Дремова этого нужно брать в крепкий оборот. Допросы, экспертизы, всякая наша фигня. Дело будет пухнуть, сосунки мои, которых я в бригаду взял, без дела не останутся, и руководство довольно. Пока мы делаем вид, что работаем по Фадееву, у нас есть шанс получить любые продления и прочие поблажки, потому что людей, заинтересованных в том, чтобы Фадеева прижали, очень много.
Антон ошеломленно молчал. Да, он не первый день служит в розыске, и Барибан – не первый следователь, с которым он имеет дело. Но такого откровенного, жесткого, неприкрытого цинизма он не встречал.
– Что, не нравится? – криво усмехнулся Барибан. – А как ты думал? Если дело реально сложное и резонансное и если его надо по-настоящему раскрыть, то только так и можно чего-то добиться. По-другому хрен чего получится. Слишком много контроля сверху, и перед всеми надо суметь гопака сплясать и ноги при этом не переломать. В общем, так, подполковник: Очеретин пусть идет домой, постановление я сейчас накатаю. Теперь очередь блогера чуток посидеть. У нас все по-братски, всем сестрам по серьгам.
Он вывел на экран компьютера бланк постановления об отмене меры пресечения и начал резво вбивать нужные слова и цифры. Распечатал на принтере, поставил подпись.
– Из-за дремовского видео ваше УСБ сильно зверствует?
Сташис пожал плечами.
– Да нет, все в рамочках, ничего сверхъестественного. А ваше? Вас ведь трое в бригаде. Трясут?
– Может, и трясли бы, если б им волю дали, – хмыкнул Николай Остапович. – Да только кто ж им эту волю даст? У них тоже высокое начальство есть, а оно готово на что угодно, чтобы вопросы по бизнесу порешать. Когда на весах общественное мнение и деньги, то деньги всегда перевешивают, сам понимаешь. А вот когда денег нет, тогда и про общественность могут вспомнить, и про мнение. Ладно, подполковник, чего по делу нет – я понял, а что есть?
– Один из участников преступной группы – бывший наш сотрудник.
– Точно? – вздернул брови Барибан.
– Точно. Москвина Анна Эдуардовна, из тверской «наружки», уволилась год назад. Засветилась на камерах рядом с Чекчуриным и Майстренко перед их убийствами, а до этого – рядом с загородным домом Чекчурина. Тут есть совпадение с Фадеевым…
Антон не успел договорить: в кармане завибрировал поставленный на беззвучку телефон. На экране высветилось «Кузьмич». Он вопросительно взглянул на следователя.
– Разрешите? Это Зарубин.
– Валяй, – махнул рукой Николай Остапович.
Сташис выслушал то, что сказал начальник, и медленно убрал телефон. Он пытался сообразить, что теперь со всем этим делать.
– Ну? – нетерпеливо спросил Барибан. – Чего умолк? Давай, что там за совпадение с Фадеевым?
– Личный помощник Фадеева, Артем Шубин, – любовник Москвиной, – неуверенно выговорил Антон.
– Не крути! Ты сперва не это хотел сказать. Говори как есть, не виляй.
– Я хотел сказать, что у Фадеева в Твери филиал, он там часто бывает, и вообще он там родился и жил до второй посадки. Есть данные, что у него в Твери вся верхушка полиции прикормлена и городская администрация тоже. Поэтому связь Фадеева с Москвиной выглядит… как бы сказать…
Он замялся, подыскивая слово.
– Выглядит непротиворечиво, – договорил вместо него следователь. – Но только вот Фадееву эта связь и вообще весь этот базар-вокзал ни к селу ни к городу. У него нет мотива. Это я понял уже. Ну и дело попалось! Не три убийства, а любовный роман какой-то: Фадеев спит с Горожановой, теперь еще прихвостень фадеевский с подельницей… Что по этому Шубину? Кто такой, что за персонаж?
Пришлось рассказывать про массажистку Ингу Гесс и ее умершего пациента Выходцева, а также про список и материалы профессора Стекловой и ее учеников. Антон старался тщательно контролировать свою речь и выбирать слова, чтобы не засветить участие Каменской, иначе Кузьмичу может так прилететь, что мало никому не будет. И Большакову рикошетом достанется.
– Ишь вы какие шустрые, – одобрительно заметил Барибан. – Много всего успели за короткое время. Видишь, какие результаты дает мой стиль работы? А ты, дурень, нос воротил. Чистеньким хочешь остаться?
– Да я уж давно понял, что не получится. А по молодости и наивности хотел, это правда, – признался Антон.
– Все вы такие. Разница только в том, у кого на сколько этого идеализма хватит. Кому год-другой нужен, чтобы правду жизни усвоить, а кто и через месяц прозревает. Теперь вот что мне скажи: насчет письменного признания – есть уверенность?
– Нет, – честно сказал Антон. – Это пока умозрительно.
– Сам догадался?
Блин! Ну чего он доперся до Антона?! И вот как ему ответить, чтобы никого не подставить?
– Нет.
– А кто? Рыжий твой, капитан?
– Николай Остапович, это что, очень принципиально? Ну, обсуждали мы все вместе во главе с Зарубиным. Мозговой штурм.
– Это ты брось, – язвительно рассмеялся Барибан, изогнув свои мятые губы. – Мозговой штурм у них, как же! Вы же там, на Петровке своей, думать давно разучились. Искать информацию еще так-сяк, справляетесь, найти кого-нибудь и задержать тоже можете иногда, а думать – уволь. Раньше – да, попадались умельцы, знавал я их. Но таких давно уже нет в ваших рядах. Ладно, подполковник, не обижайся, это я не про тебя, ничего личного. Сейчас человечка сюда подгоним, бери его и дуй к массажистке. Учить тебя не буду, сам все знаешь. Но без результата не возвращайся.
Он потянулся к служебному телефону, набрал номер.
– Зайди ко мне, – скомандовал следователь, словно уверен был, что человек на другом конце провода ничем важным не занят и немедленно явится пред светлые очи.
И человек действительно прибыл в течение нескольких минут. Женщина, совсем молоденькая, с прямыми темными волосами, обрамлявшими худенькое личико с юношескими прыщами на щеках.
– Лейтенант юстиции Щурова, – отрекомендовал ее Барибан. – Для меня пока просто Мила. Тебе тоже можно. Мила, бери чистые бланки, поедешь с подполковником Сташисом, он скажет, куда. Ракицкий где?
– У себя, я его только что видела, – пропищала Мила Щурова тонким голоском.
– Хорошо. Ну, чего стоите? Поезжайте, время тикает.
– Николай Остапович, а постановление на Очеретина? – осторожно напомнил Антон, не спуская глаз с документа, уже подписанного следователем.
– Ракицкий отвезет. Заодно и повестку на допрос Дремову закинет, а я конвой на завтра закажу. Допрошу – и смена караула в вашем элитном ИВС номер один: Очеретин выходит – Дремов заходит, чтобы шконка не пустовала. Работайте, пока я добрый.
Теперь Антон понимал, почему следователя Барибана так не любят. Но точно так же он понимал, почему Николаю Остаповичу удается многое из того, что оказывается не по зубам другим следователям.
Вместе с Милой они вышли из кабинета, и девушка уставилась на него с мольбой.
– Какие бланки захватить?
– Допрос, обыск, выемка, добровольная выдача. Вряд ли понадобится что-то еще.
– В крайнем случае от руки напишу, – кивнула Щурова. – Если постановление будет нужно, потом задним числом вынесу.
«Ага, как же, – подумал Сташис насмешливо. – Для каждого протокола существуют свои формулировки, набор данных и перечень статей процессуального кодекса. В бланках все уже напечатано, остается только имена, адреса и даты вставить. Те, кто работает давно, выучили все наизусть, а ты-то, пигалица, сколько в следствии? Месяц? Два? От руки она напишет… Ладно, спасибо Интернету, погуглит, если что».
Перехватив недоверчивый взгляд Антона, Мила Щурова зарделась и принялась оправдываться.
– Вы не думайте, я любой документ могу составить, не заглядывая в УПК. И не пропущу ничего, ни одной статьи не перепутаю. Я в универе на спор все постановления и протоколы от руки писала или на компе, но без подсказок, и всегда выигрывала.
– Да ну?
– Правда. Я хорошо училась. Просто у меня опыта совсем нет пока.
– Как же вас в бригаду к самому Барибану назначили? И в городской Комитет взяли без опыта работы.
Взгляд Милы внезапно стал дерзким, и она словно бы постарела на несколько лет.
– Будто вы сами не знаете, как это бывает. Такие, как я и Ракицкий, нужны, чтобы создавать видимость работы.
– Почему вы так решили?
– Это не я решила. Это мне умные руководители объяснили. Мы должны выполнять указания Николая Остаповича и аккуратно вести документацию. Инициативу не проявлять и вопросов не задавать, делать, что старшие велят. Такие, как мы, тоже нужны.
– Обидно, наверное?
Щурова покачала головой и теперь показалась Антону постаревшей еще больше.
– Так все устроено. Меня и взяли сюда потому, что я это понимаю.
Похоже, этой девочке не потребуется ни год, ни месяц, о которых говорил Барибан. Розовых очков у нее давно уже нет.
И снова Антон Сташис подумал о сыне. Мила старше Степки хорошо если лет на десять, а то и меньше. Неужели всего через каких десять жалких быстротекущих лет его мальчик точно так же скажет о чудовищной несправедливости или отвратительной реальности: «Так все устроено. Я это понял и принял»?