Во время монолога Сергея Сергеевича Игорь ощутил, что душа его как бы покинула тело, не вынеся дикости таких слов, и наблюдает с высоты потолка убранство и сидящих, и слушает речь Эсэса, его глуховатый, добродушно увещевающий голос, несколько контрастирующий со смыслом слов, которые он произносил.
– Игорь просто первый раз был, – ответил Фил. – Его Васильич от себя не отпускал. Не думаю, что Игорю понравилось бы, если б я у него на глазах начал мужика ножом тыкать. Его и так потом развезло, сам знаешь, как бывает.
Сергей Сергеевич внимательно посмотрел на Игоря, тот спустился с небес на землю и кивнул:
– Может, у меня правда нервы ни к черту, но я до сих пор еще в таком состоянии. А если бы Фил еще и за нож взялся, я не знаю, что бы со мной сейчас было. Это для меня непривычно, мягко говоря.
– Ну, понятно, – сказал Сергей Сергеевич, и по его голосу было слышно, что он не отмахивается, а правда понял всю тогдашнюю обстановку. Игорь прочел в его поросячьих глазках даже что-то вроде сочувствия.
– Ладно, – сказал Сергей Сергеевич, – давайте по норам. И затягивать не нужно. Поменьше перекуров, быстрее сделаете – быстрее освободитесь.
– Ой, а то непонятно, – сказал Игорь Васильевич, поднимаясь с кресла, и все остальные, включая Игоря, тоже завставали.
– Тебя-то это как раз и касается, – сказал Игорю Васильевичу Сергей Сергеевич.
У себя в кабинете Игорь включил компьютер и задумчиво откинулся на спинку стула. Еще до задания он купил новый монитор и клавиатуру (мышь его устроила), Ринат тут же налепил на них инвентарные номера. Не получив еще первую зарплату, Игорь потерял на работе нервы и часть денег, это его как специалиста с высшим экономическим образованием и просто здравомыслящего человека несколько угнетало. Теперь он должен был первым делом описать квартиру типа, которого он не знал. В этом тоже вроде бы не было никакого смысла.
Компьютер, кряхтя и постанывая, с трудом разродился «Windows XP». Глядя на его потуги, Игорь едва сдержался, чтобы не закурить и не заварить себе еще кофе, который стал теперь как бы вкуснее от того, что был уведен из-под носа Рината. Игорь сдержал себя и открыл «Блокнот», чья иконка нежного голубого цвета какими-то дальними ассоциативными путями напоминала Игорю ориентацию Фила.
Инструкции он прочитал и перечитал несколько раз еще на прошлой неделе, во время вынужденного бездействия, до того как пристрастился к болтовне в курилке. Из типовых бланков в столе он выбрал схему квартиры, которую они посетили, и заштриховал те места, где был сам, то есть прихожую и кухню. Чтобы не забыть потом, в пылу писания отчета, Игорь заверил схему прямоугольной печатью, расписался на печати и поставил дату.
Пустая страница открытого «Блокнота» навевала скуку, но эта была милая сердцу Игоря тихая скука без внезапного проникновения в чужой дом и сворачивания шей.
Сначала полагалось описать то, что находилось в прихожей по левую руку от него, когда он вошел; проблема была в том, что налево он особо не смотрел, свет в прихожей не горел, там, кажется, был встроенный в стену шкаф. Игорь пометил на схеме квартиры стену прихожей цифрой «один» и написал в «Блокноте»: «Под цифрой один стенной шкаф, покрашенный в белый цвет». На одну описываемую поверхность по инструкции нужно было потратить не менее десяти строчек десятым шрифтом. Игорь добавил: «Задвижки шкафа служат и крючками для одежды, на них висит несколько пальто». Теперь строчек стало две, а нужно было еще восемь. Игорь почувствовал, как его мозг напрягается, словно мышца, при том что сам он ощутил бессилие. Игорь, как в школе, захотел подглядеть, что пишут в это время его соседи, он не мог представить, чтобы Игорь Васильевич с его простыми мыслями был способен выдавить на бумагу больше текста, чем выдавил сейчас сам Игорь. Ему хотелось побыстрее добраться до описания кухни, где было полно всяких предметов, и одно их тупое перечисление заняло бы две страницы. Самое обидное в этом всем было то, что в старых отчетах он видел, как играючи проходил взглядом по стенам его предшественник, но сам не удосужился оглядеть квартиру внимательнее. После получаса переглядываний с монитором на Игоря накатило вдруг что-то вроде озарения, и он написал следующее: «На крайней к двери задвижке висит что-то вроде овчинного тулупа коричневого цвета, далее – куртка-пуховик с олимпийской символикой «Сочи-2014» ярко-красного цвета, под ней, видимо, висит клетчатое пальто. Обувь возле шкафа – валенки, армейские ботинки, несколько пар старых женских сапог, старые тапочки (один из них с дыркой там, где большой палец), зимние ботинки и резиновые сапоги, все это стоит безо всякого порядка и навалено друг на друга как попало. Верхний левый отдел шкафа приоткрыт, видна стопка газет и стеклянная трехлитровая банка, и банка, и стопка газет покрыты пылью. Шкаф выкрашен неаккуратно, видны подтеки как сверху, так и снизу, покрашен он только снаружи, торцы приоткрытой дверцы верхнего отдела не покрашены. На одну из дверей шкафа наклеена скотчем икона-календарь (какой год, не могу вспомнить)». Он не был уверен в точности своих воспоминаний, зато десять строчек были готовы. Таким же образом, потея от мысленных усилий, он описал правую сторону, причем уделил дверному косяку такое внимание, будто это был шедевр архитектуры и изобразительного искусства.
Спустя несколько часов, когда на улице уже совсем посветлело, а низкое зимнее солнце стало так бить в окно, что пришлось прикрыть шторы, Игорь добрался до кухни и решил передохнуть, тем более что выпитый утром кофе влек его вниз к неотремонтированному туалету. Стоило ему скрипнуть дверью кабинета, как Фил и Игорь Васильевич тоже, потягиваясь, охая и хрустя суставами, полезли наружу.
– У тебя глаза красные, как у Молодого, – сказал Игорь Васильевич Игорю.
– Это я плакал от бессилия, не зная, что написать, – сказал Игорь.
– Докуда добрался? – почему-то с завистью спросил Фил.
– До кухни, – сказал Игорь.
Окрыленные короткой свободой, они втроем шумно сбежали по лестнице.
– Дашь потом посмотреть? – спросил Фил. – А я тебе. Не допрос, а всю эту лабуду.
Игорь на ходу посмотрел на Игоря Васильевича, как бы спрашивая у него разрешения.
– Да все нормально, – сказал Игорь Васильевич, – мы все время так делаем, иначе можно крышей двинуться. Вы еще молодые, а у меня память девичья уже становится. Эсэс крысит, конечно, но тут ведь еще детали вспоминаются, которые сразу не заметил, а у другого посмотрел и вспомнил.
Добравшись до туалета, они пропустили вперед Игоря Васильевича как самого старшего. Игорь Васильевич, громко матерясь, зашлепал по влажному полу.
– Коврик бы тут постелить на выходе, – проорал Игорь Васильевич через собственное журчание. – С другой стороны, он провоняет весь, стирать негде.
Вторым пошел Фил, как сотрудник, прослуживший в этом месте больше, чем Игорь.
– Так-то ты правильное дело замутил, – крикнул Игорь Васильевич Филу через дверь. – Будем, как люди, до первых морозов, пока опять трубы не разорвет.
– Тогда здесь никого не было, – пробубнил Фил изнутри туалета, – сейчас здесь тепло и вода циркулирует, хрен их разорвет. Главное сделать, что потом – потом и думать будем, – сказал Фил, выходя, и сделал Игорю приглашающий жест.
Игорь пробрался до унитаза по специально расставленным кирпичам. За время работы в отделе он уже приноровился и привык к этому фаянсовому, потрескавшемуся желтоватому сооружению, стоящему на возвышении из нескольких ступенек, словно трон, и непредсказуемому, как женщина. Дергая за веревочку смыва, Игорь был морально готов, что вода или совсем не польется, или хлынет потоком, как из брандспойта; также он был готов, что вода или ухнет куда-то в жерло, не оставив в самом унитазе ни капли и будет клокотать где-то в глубинах слива, будто унося за собой дома, машины, деревья, или попрет обратно; был готов, что она может остановиться вровень с краями унитаза, или может хлынуть наружу, и тогда нужно будет спасаться бегством по кирпичам.
Пока Игорь делал свои дела, Игорь Васильевич и Фил, как на грех, молчали, словно прислушивались к его туалетным звукам, Игорю было очень неловко от этого.
– Мыло, кстати, тоже ринатовское, – поделился Фил, когда они мыли руки в душевой.
Два следующих дня Игорь только и занимался тем, что вспоминал и записывал подробности операции, сверялся с Филом и Игорем Васильевичем, дополнял свои записи, но так, чтобы это не было похоже на списывание. Еще три дня, когда все уже освободились и то и дело стучались в кабинет и звали покурить, он занимался расшифровкой интервью с мужичком, добавляя в текст записи о поведении мужичка. Игоря радовало, что диктофон, несмотря на свою невзрачность, хорошо отрезал фоновые шумы и качественно записал всякие покашливания в кухне, потому что реакция сотрудников тоже требовала конспектирования, как и реакция самого Игоря на вопросы и ответы на них. Поскольку Сергей Сергеевич торопил с отчетом, Игорь прозависал на работе два выходных дня, и это предсказуемо не встретило понимания у жены – оба вечера, и в субботу и в воскресенье, его ждало продольное и поперечное попиливание. Жене совсем не понравилось, что два воскресенья подряд Игорь пропадает неизвестно где. Он отвечал ей, что, когда у него был последний отгул, она что-то не проявляла радости, что он дома, даже наорала по поводу крошек попкорна в сыновней комнате – досталось и сыну, и самому Игорю. «Я уставшая была как собака. Это ты можешь понять?» – говорила жена тихим оскорбленным голосом, потому что понимала, что была неправа.
В понедельник вечером он сдал стенограмму уже собравшемуся уходить Сергею Сергеевичу и почувствовал необыкновенную легкость, Игорю было уже все равно, правильно ли он все сделал, нет ли в тексте опечаток – в самом начале работы он пристально следил за этим. Еще легче ему стало, когда он узнал, что Игорь Васильевич уже уехал домой с кем-то другим. Сергей Сергеевич пролистал кипу листов и, запечатав ее в коричневый конверт, похожий на тот, в котором был лист с вопросами, заставил поставить на него круглую печать и расписаться.