Под общий смех Молодой признался, что да, поймал не только возможные алименты. Игорь Васильевич стал ругаться, что надо предупреждать, что он вроде бы пил из кружки Молодого, Фил прервал его ругань, аргументируя тем, что эта штука все-таки не сифилис, так просто через кружку не передается, Игорь Васильевич пошел в ответ с аргументами, что хрен знает, что сейчас и куда передается.
– Ну, поздравляю, – Сергей Сергеевич вставил свой голос в общий хор, – ты теперь точно можешь владеть галереей. Богема, беспорядочные связи, трава, алкоголь. Это, кстати идея, если они найдут немного травы или таблеток, будет достаточно правдоподобно, надо только уточнить количество, чтобы Сашу реально не закрыли.
– Нужно еще что-то вроде бара, – подал идею Ринат Иосифович, – чтобы не просто как наркопритон смотрелось все это. Несколько неполных бутылок дорогого алкоголя, чтобы создать видимость. Заодно немного их подпоить.
Все с радостью набросились на эту идею, Ринат Иосифович был розов и польщен одобрением ровно до того момента, пока Эсэс не предложил профинансировать покупку из запасных фондов. Ринат Иосифович старался не подать вида, но Игорю было заметно, как он поскучнел.
– Если алкоголь будет, то я остаюсь, – начал глумиться над ситуацией Игорь Васильевич. – Запишите меня сторожем, сделайте документы. Если бы я знал, где травы достать, я бы Саньку устроил подарочек, чтобы он других людей тюрьмой не стращал.
Сергей Сергеевич заинтересовался последней фразой Игоря Васильевича, ему коротко объяснили, что к чему, на это он только развел руками:
– Ну, Сашу можно понять, я так понимаю, у него последнее время трудности были.
– Это не повод, – отрезал Игорь Васильевич. – Не повод другим людям настроение портить. Он все-таки не баба, у него месячных нет, и пауз в месячных тоже не предвидится. У нас тут у всех трудности.
– Господи, да у тебя-то какие? – спросил Молодой с отвращением.
– У меня ты – одна сплошная трудность, – ответил Игорь Васильевич, – думал бы, куда свой хер совать, и не было бы причин для такой драмы. Ты бы его, не знаю, фольгой лучше обернул и в микроволновку засунул, или продолжал бы в прежнем духе. Что тебя не устраивало в мастурбации? Вымыл партнершу мылом – и вперед. Ты что, не видел, кого брал?
– Нет, не видел, – раскрылся Молодой, в сдерживаемом волнении побрызгивая слюной. – Она такая в узких очочках, с фотоаппаратом на шее, с вечным, с зеркалкой этой гребаной. Глаза тупила. Кто же знал, что она с половиной района переспала?
– Да хорош ты психовать, – остановил его Игорь Васильевич. – Я бы тебе все-таки советовал жениться, предложи ей. Ты все равно дома не бываешь почти. А то и вовсе переезжай к Филу. Мы вам двухкомнатную пристройку сделаем.
Молодой фыркнул, сделал такое движение на месте, будто хочет встать и выйти, громко хлопнув дверью, как делал, наверно, дома, но что-то удержало его на месте.
– Васильич, хорош парня травить, – сказал Сергей Сергеевич с трибуны, – как будто сам в такие истории не попадал.
– Попадал, конечно, – без смущения признался Игорь Васильевич, – но мне вот так же старшие товарищи по ушам ездили.
– Какие, на хрен, старшие товарищи, – протянул Сергей Сергеевич с недоверием. – Мы, по-моему, с тобой такие старые, что нас еще сватали. А в приданое за невесту мамонта давали.
– Тебе, может, и дали мамонта, – сказал Игорь Васильевич, – а моя-то потом сама в мамонтиху превратилась.
Игорь Васильевич и Эсэс дружелюбно погрызлись по теме семейных отношений. Стало видно, как всех отпустило от недавнего стресса и форс-мажора. Лишь колени, упиравшиеся в спинку переднего кресла, не давали Игорю Васильевичу расслабленно стечь на пол со своего места; Сергей Сергеевич за трибуной походил на отъевшегося голубя, сидящего на балконном бортике, разве что не курлыкал и не дремал.
Игорь поддался этому настроению, из-за тепла и нашедшегося выхода его потянуло в сон. Все еще что-то бубнили, потом вроде бы жарко спорили, а Игорь молчал и воспринимал все это через призму сонного отупения, как бессмысленное уханье обезьян в зоопарке – то восклицательное, словно при виде леопарда, то умиротворяющее, а то и вовсе бессмысленное. В итоге Игорь Васильевич растолкал Игоря за плечо и сказал, чтобы тот перестал похрапывать, отправлялся домой и ждал указаний по телефону.
Видимо, вопли, казавшиеся Игорю в дреме предостерегающими криками приматов, принадлежали Молодому, потому что неторопливо выйдя из конференц-зала, потягиваясь и зевая на ходу, Игорь обнаружил, что тот в одиночку перетаскивает бумаги и оргтехнику изо всех кабинетов в подвал. Когда Игорь неохотно предложил помощь, Молодой только злобно позыркал на него из-за стопки папок в своих руках и потопал по лестнице вниз.
– А остальные-то где? – крикнул Игорь в лестничный пролет, но ответом ему был только раздраженный вопль. Игоря позабавил этот рев, поэтому он крикнул еще раз, как бы переспрашивая, где, где, но вопль не повторился, а донеслось только какое-то ворчание.
Новость о нескольких выходных огорошила жену настолько, что Игорь даже обиделся на нее: кажется, она не радовалась, а злилась и не скрывала этого.
– Что это у тебя за работа такая? Ты точно работаешь, или вас уже разогнали? – спросила она.
Тут неожиданно напряжение дня, видно, копившееся где-то в глубинах Игоря, дало о себе знать. Игорь сразу же высказал жене, мол, неизвестно, работает ли она сама и всегда ли у нее совещания и так ли она занята, когда ей нельзя звонить. Жена стала говорить, что он сам против ее звонков к нему работу. Слово за слово, и оказалось, что уже поздняя ночь, Игорь лежит на диване в гостиной, в крови его еще кипит адреналин семейного спора, а сам он злобно переключает каналы, но вместо того чтобы смотреть на экран, пялится на картину над телевизором, еще в юности подаренную жене каким-то ее зафрендзоненым ухажером, студентом худграфа местного пединститута. Картина эта постоянно оказывалась камнем преткновения в их семейных спорах, Игорь пытался забыть ее на старой квартире. Испытывая отвращение к себе, Игорь поднялся с дивана, снял картину со стены и выставил ее на балкон, надеясь, что жена не заметит пропажи, а еще больше надеясь, что жена пропажу заметит.
На картине фиолетовые мельницы чередовались с зелеными подсолнухами. Игоря бесило это узкое, вытянутое по горизонтали полотно. В добром расположении духа его цвета даже радовали Игоря, однако во время скандалов он вспоминал, что дружок-художник таскал Ольгу на сеансы Тарковского и рассчитывал, наверное, что прямо из худграфа попадет во ВГИК. Но никуда он, по слухам, не попал, а просто бухал, поражая собутыльников своей эрудицией в сфере живописи, графики и кинематографа. И все равно, натыкаясь на современный российский фильм, Игорь неизменно с ревностью вглядывался в титры и за это не любил отечетственный кинематограф, и продолжал опасаться, что художник в чем-то лучше его.
Ссорясь с женой, Игорь каждый раз мечтал переломить картину об колено. Он явственно представлял, как треснет тонкая рамка и как на сломах будут топорщиться щепки. Еще Игорь представлял, как выбросит искалеченную картину в окно или с балкона и она медленно полетит в снег или в опавшие листья, или в крону тополя, смотря в какое время года происходила ссора. «Значит в снег», – подумал Игорь. В этот момент нервы, слегка пошатнувшиеся на работе, как бы подтолкнули его решимость, Игорь быстро поднялся с дивана (отбросив в сторону одеяло, будто это был плащ и начиналась дуэль), выскочил на балкон и с силой шарахнул рамой об колено. Дерево слегка спружинило, но не поддалось. Игорь ударил рамкой об поднятое колено еще несколько раз все с тем же печальным результатом, то есть вовсе без результата. Вернувшись в тепло, Игорь принялся так и этак ломать рамку об оббитое колено и голень.
– Ты с ума сошел? – услышал Игорь.
Это жена бесшумно подошла, видимо, отозвавшись на его натужные хрипы и ворчание.
«Так даже лучше, пусть видит», – подумал Игорь и утроил усилия. Жена кинулась отбирать, но тут рама наконец затрещала и медленно, как резиновая, поддалась. Игорь, отпыхиваясь, встал с видом победителя и упер руки в бока. Жена бросилась к картине на полу, как будто это была не мазня непонятного студентика, а сдохший домашний любимец.
– Ты придурок, – сказала жена, подняв на Игоря чужое от злобы лицо.
Игорь тоже ответил ей чужим жестоким взглядом, вырвал у нее из рук холст, почему-то долго ворочал ручку балконной двери, чтобы она открылась, а потом злобно скомкал холст, точнее, попытался скомкать, но у него почти ничего не получилось, по ощущениям это было точно так же, как попытаться скомкать старый советский посылочный картон. Даже запах у обратной стороны холста был как у старого посылочного картона. «Да уж, краски ты не пожалел», – подумал Игорь про художника.
– Не смей, – сказала жена уже от балконного порога.
– Уйди, простудишься, – сказал ей Игорь со всей возможной обидной жестокостью, а сам ежился на студеном зимнем ветру и почему-то не решался бросить холст вниз.
Он почему-то ждал, что жена все-таки полезет за картиной к нему на балкон. Жена, в свою очередь, не очень торопилась. Может, здоровье было ей дороже памяти о бывшем дружке или ей казалось, что если она шагнет к мужу, то это лишь подстегнет Игоря, и он в последний момент швырнет холст в сугроб под окнами. Это было очень глупо. Игорю было холодно, стоять так до бесконечностина морозе в трусах и майке он не мог, моржевание, да и вообще здоровый образ жизни не были его стихией, с другой стороны, возвращаться обратно в дом с понуро опущенной головой и холстом в руках ему мешала какая-то гордость, та, что еще в нем оставалась. Жена поняла, что Игорь выбросит холст, за несколько секунд до того, как Игорь это сделал, – даже еще до того, как Игорь решил это сделать. Осознание подобной догадливости жены пришло к Игорю, когда он не без удовольствия прослеживал путь холста до грешной земли (или до безгрешного снега). Путь этот оказался не таким, каким его ждал увидеть Игорь. Холст просто шмякнулся вниз как-то банально, как кусок мебели, как мусорный пакет, который выбрасыв