Первую бестию паладин встретил в самом начале Чертовых Ребер. Видимо, отрава достала и ее, потому что была она слабой и почти не защищалась, паладину даже немножко жалко ее стало. Вторая напала на него чуть дальше, бесшумно спикировав с высокой скалы. Ей это не помогло: Армано благодаря своим поисковым огонькам почуял ее загодя и был готов. На эту бестию хватило пары ударов меча и пламенной стрелы. Третья и четвертая напали одновременно, и с ними пришлось повозиться. Хорошо, что Армано на это дело прихватил самопал и патроны с разрывными пулями – одну бестию удалось подстрелить на подлете, вторая было испугалась выстрела и не спешила нападать, пока паладин разбирался с подстреленной. Потом всё-таки рискнула. Сражалась она отчаянно, но Армано сумел зарубить ее и при этом отделаться только порванной полой мундира и царапиной на скуле. И вот теперь он бродил по лабиринту известняковых останцев в поисках пятой бестии. Уже и солнце клонилось к закату, а паладин ничего не нашел, кроме самца и самки, издохших от отравы еще неделю назад. Самец был крупным, матерым – видимо, прайд принял его недавно и добычи для него не жалели, что его и сгубило, ведь ему доставалась в числе лакомых кусков печень овец, а яд, как известно, в печени больше всего и концентрируется. Издохшая самка же была старой и явно до того и так больной. Паладин, осмотрев их, поколебался – не взять ли и их когти в качестве трофея, но не стал, в конце концов, не он же их убил. Так что он сжег трупы пламенной стрелой и двинулся дальше.
И только лишь спустя час он услышал на грани восприятия тоненький писк. Удивился – это было совсем не похоже на звуки, издаваемые мантикорами. Но на писк пошел.
И почти сразу нашел пятую самку. Она была уже мертвой – лежала на боку, вытянув лапы и распластав крылья по камням в маленьком гроте под изогнутым, как коготь, останцем. А рядом с ней, беспомощно тыкаясь носом в остывающий живот с еще сочащимися молоком сосками, копошился серенький комочек с крохотными, по-детски пушистыми крылышками и куцым хвостиком, еще даже без жала. Новорожденный мантикоренок. Видимо, самка эта тоже отравилась и, чуя близкую смерть, уползла в логово, где, умирая, родила детеныша.
Увидев это, Армано застыл в нерешительности. Мантикоры, хоть и относились к бестиям, но на людей обычно не нападали, предпочитали охотиться на копытных, конечно, не делая различий между дикими и домашними животными. Но по правилам, если мантикоры, виверны или кошкопсы убивали людей, то следовало уничтожать весь прайд, выводок или стаю. Людская кровь дурманила их и заставляла жаждать ее снова и снова. Так что Армано должен был сжечь этого детеныша вместе с телом его матери.
Паладин смотрел на мантикоренка и всё никак не решался. Потом выругался непристойно, вытряхнул из большой кожаной сумки все трофейные когти, поднял детеныша за шкирку, как котенка, и усадил туда. В конце концов, детеныш-то крови не пробовал. Правда, что делать с ним, паладин понятия не имел.
В селе на него посмотрели как на придурка, но расписку о выполненном задании старостиха подписала. И даже принесла бутыль из-под кальвадоса, полную молока.
Армано покинул село, увозя в седельной сумке чмокающего тряпичной соской мантикоренка и чувствуя себя полным идиотом. И всю дорогу думал, как бы объяснить лейтенанту паладинов в Овиеде этакую свою придурь.
Так ничего, кстати, и не надумал. А лейтенант, сначала обругав паладина, потребовал хоть показать находку. И, увидев Манту (как его уже успел обозвать Армано), повздыхал, смилостивился и разрешил его оставить, с условием, что Армано будет сам о нем заботиться и приучать жить среди людей. Паладин за свой счет вызвал плотника и каменщика – построить на заднем дворе казарм просторный вольер, куда и поселил Манту, когда тот подрос и уже перестал помещаться в ногах паладинской кровати. Другие паладины привязались к мантикоренку и в конце концов сообща вырастили из него вполне пристойного и воспитанного домашнего любимца, сделавшегося своеобразным талисманом Овиедской канцелярии.
Тайное знание
В Калли Истласиуатль, монастырь Девы в горах Чаматликуатин, паломники приезжали не только мартиниканские, но даже из-за моря, из Фартальи, потому что в монастыре хранилась особенная реликвия – тильмантли первого чаматланского святого Анжелико Акатля, белый с красным отпечатком ладони. Анжелико и его сестра-близнец Уильцицин были младшими детьми последнего чаматланского царя-тлатоани Аматекуталя. Когда им исполнилось восемнадцать лет, Аматекуталь вдруг влюбился в собственную дочь и пожелал жениться на ней. Акатль и Уильцицин сбежали и спрятались в горах, но воины царя все-таки их нашли. Брат и сестра сражались отчаянно и победили всех, но Уильцицин была тяжело ранена и умерла на руках брата, взяв перед смертью с него обет свергнуть отца. Акатль, похоронив ее под большим камнем, надел свой белый царский тильмантли, на котором сестра, умирая, оставила кровавый отпечаток ладони, и ушел в Куантепек, где принял Откровение и имя Анжелико, а потом попросил помощи против отца. Пять лет шла война, и наконец Чаматлан пал. Анжелико отказался сделаться сам тлатоани, объявил, что больше царей в Чаматлане не будет, а сам ушел в горы и основал монастырь, посвятив его памяти сестры, надел красный тильмантли посвященного, а белый с тех пор хранился в ларце, вырезанном из красной яшмы. После смерти Анжелико Дева явила чудо и наделила этот плащ чудотворной силой снимать кровавые проклятия и порчи и исцелять любые болезни крови, и вдобавок даровала монастырю горячий целебный источник, так что поток паломников в Калли Истласиуатль не иссякал, монастырь разросся и сделался знаменитым. К тому же при нем был пансион для девушек из старых кланов (своего рода мартиниканской аристократии), где они получали надлежащее воспитание и образование.
Выглядел монастырь не очень-то впечатляюще, да его строители и не ставили такой задачи: они в первую очередь строили дом для посвященных, а не величественное сооружение. Потому Калли Истласиуатль представлял собой нагромождение типичных чаматланских домов-калли: квадратных в основании, сложенных из кирпича-сырца или каменных блоков, с маленькими окошками и плоскими крышами, на которых ставились дома поменьше. Самый большой калли, правда, венчал пятигранный купол с акантом – там была монастырская церковь. А в остальном Калли Истласиуатль был на вид невзрачным и неприглядным, хотя внутри был хорошо отделан росписями, резьбой и прочими украшениями.
Ринальдо Чампа, городской паладин-дознаватель из Большого Чаматлана, столицы одноименного царства-провинции, в Калли Истласиуатль бывал лишь один раз, когда проходил посвящение, а вот теперь, спустя двадцать с лишним лет, приехал сюда уже по рабочей надобности. Аббатиса Маурисия прислала в Чаматланскую канцелярию просьбу о помощи, однако так и не разъяснила, какого рода помощь требуется, отметила только, что одного паладина будет достаточно.
Собственно, сама аббатиса и встречала паладина у ворот, и выглядела она очень обеспокоенной. Когда Ринальдо представился, аббатиса обрадовалась:
– О, как хорошо, что прислали именно вас!
Левая бровь Чампы взлетела под самую головную повязку:
– Вот как. И чем же это хорошо?
– Вы – Чампа, а лучше вас паладинов в Чаматлане просто нет, – бесхитростно ответила аббатиса Маурисия, и добавила, понизив голос:
– Раз уж никому из нас не удалось с ним разобраться, то может, хоть у вас получится…
– С кем это – «с ним»? – спросил заинтригованный паладин.
Аббатиса развела руками:
– А мы сами не поняли, кто он. Вам лучше самому глянуть.
– Для начала расскажите хоть поподробнее, – вздохнул Чампа.
Преосвященная Маурисия провела его в маленькую трапезную, где молоденькая послушница поставила перед ним миску печеных бататов с половинками вареных яиц, политых сливочным маслом и щедро приправленных красным перцем, плошку печеных же перцев халапеньо и стопку кукурузных лепешек. Потом принесла кувшин отвара из ягод опунции и тазик с полотенцем. Чампа вымыл руки, уселся за стол, завернул пару перцев в лепешку и откусил половину. Приличия были соблюдены, и он стал расспрашивать:
– Ну, преосвященная, рассказывайте. Что, когда, как, где…
Настоятельница села за стол напротив него, положила подбородок на сцепленные в замок руки и тоскливо сказала:
– Извелись мы тут уже, сеньор Ринальдо. Неделю не моемся иначе, чем над тазиками да, извините, в сортирах по самой крайней надобности. Потому что он как явился неделю и три дня тому в монастырской мыльне, так там и торчит, и никак его оттуда выкурить не получается. Пробовали мы и молитвы, и святые экзорцизмы, и сестра Саманта, инквизиторка бывшая, пыталась с ним по-инквизиторски… не помогает. Сестры, ученицы и послушницы, сами понимаете, стесняются мыться, когда вокруг носится этот призрак и ноет о чем-то непонятном. Вроде б и призрак, а ведь все равно мужчина, довольно молодой к тому же, и как-то неловко при нем раздеваться и уж тем более мыться. Да и холодно от его присутствия очень, сколько печь ни топи – а все равно холодно… Мы пытались его расспрашивать – может, он чего-то хочет, и если его желание выполнить, успокоится. Но он то ли не слышит, то ли не понимает. Выглядит, как чаматланец – узоры на лице чаматланские, но из какого он рода, никто из нас толком не понял. Я-то ведь сальмиянка, в этих ваших тонкостях плохо разбираюсь, но сестра Саманта говорит, что вроде бы таких узоров она ни у кого не видела, какие-то либо очень редкие, либо старые, и из этого рода просто уже никого не осталось. И говорит он на каком-то незнакомом наречии. У нас сестры и ученицы из всех уголков Чаматлана есть – но его никто понять не может. Только то и разобрать можно, что он про какое-то дело незаконченное говорит, а какое – неясно.
Чампу это заинтриговало еще больше. Он быстренько доел бататы и лепешки с перцами, запил и, вытерев руки о полотенце, встал:
– Очень любопытно. Показывайте вашего призрака, преосвященная. Судя по всему, он безвредный и не язычник, потому экзорцизмы и не подействовали. Кстати, а после чего он появился? Обычно они просто так не являются, только по важной причине. Вы случайно никакой перестановки, перестройки в монастыре не делали?