– На ее лечение пока что никто не жаловался. Молодая, всего с год как учебу закончила и домой вернулась, но все довольны. Я же подумала и решила, что дознавателю сообщать не надо… а зря. Вот все мне казалось – парень не просто так помер, а отравили его или еще как извели… Но что уж теперь. А потом была Ночь Духов, и экономка сказала Агнессе, что по обычаю надо для поселян и кабальерос устроить пир с выпивкой. Агнесса велела делать всё как по нашим обычаям делается, всё экономке поручила, но решила при том, что надо бы всё-таки поближе познакомиться со своими кабальерос, и задумала во дворе усадьбы для них отдельный пир устроить. На том пиру Агнесса посидела до полуночи, да и спать пошла. С Эленой, хм. А кабальерос допоздна пировали, и многие там спать и завалились, ночь теплая была. А наутро оказалось, что сразу трое парней не проснулись. Лекарка и их осмотрела – опять та же причина: разрыв сердца. Хотя на сей раз еда была наша, сальмийская. Тут-то народ про языческое колдовство и начал вовсю трепать – мол, донья всю ночь ритуалы проводила, тем и убила бедолаг. Элена же клянется и божится, что ничего такого ночью Агнесса не делала, любились они полночи, а потом спали как убитые, и больше ничего. Я ей верю. Через день я туда приехала, порасспрашивала, пыталась понять, кто первым про колдовство запустил – и у меня выходит, что опять экономка в траттории за кружкой сидра, а дальше уж трактирщица разнесла. Но вот как ни кручу, как ни верчу – а выгоды, какую они обе бы из этого могли поиметь, не вижу. Да и чую, что они это просто по дурости да с перепугу больше, чем со зла. Но смерти странные – с чего бы вдруг у трех молодых крепких парней сердца поразрывало, даже если они упились агвардиенте. С перепою разрыв сердца не случается, с перепою обычно блюют и головой мучаются…
– И до сих пор дознавателя не вызвали, – покачал головой сеньор Мануэло. – Не говоря уж о паладине.
– Сам же понимаешь, Агнесса и без того у всех на подозрении. Не хочется это дело пока выносить наружу, вот я тебе и написала. Потому как сдается мне, что тут не без магии или чего-то такого обошлось. Надо, чтоб ты посмотрел. Видишь ли… я когда расспрашивала тамошних о покойниках, то мне всё казалось, будто люди чего-то не договаривают. Еле-еле удалось на откровенность вызвать одного местного сплетника… Так вот, дон Рьера, когда сначала от него жена ушла, а потом родные дети сбежали, начал поселянок да кабальерас трахать, хорошо хоть только незамужних. Ему не отказывали – что ни говори, хоть и козел, простите боги, а красавцем до самой старости был записным и, по слухам, в любовном деле большой мастак. И в числе женщин, с которыми он любился, тот сплетник мне матерей покойных назвал. Всех четверых – и конюха, и кабальерос, которые за столом праздничным померли. Понимаешь теперь, какая картина получается?
Сеньор Мануэло, конечно, понимал. Внебрачные дети имели право на наследство, даже непризнанные, при условии, что могли доказать свое происхождение. А если оба родителя на момент вероятного зачатия детей еще и в браке не состояли с третьими лицами, то права этих детей считались наравне с правами законных, и отец обязан был их признать.
– Хм… Выходит, конкуренты Агнессы. Причем конкуренты с большими, чем у нее, правами – если бы смогли доказать происхождение. Сыновья и дочери впереди внуков должны стоять в очереди на наследство, даже внебрачные, хотя тут, конечно, поспорить можно. Да, если они и правда дети дона Рьеры, то он был козлом еще большим, чем я раньше думал. Не мог, что ли, амулет себе купить, или детей признать… Знаешь что, а давай я и правда туда наведаюсь. Сам посмотрю. Да и делать что-то надо, пока еще кого не извели.
– Ты думаешь – изведут? – спросила Элинора, и по ее голосу Мануэло понял, что она этого и опасается.
– Думаю, да. Домен Рьера – лакомый кусок. Если бы не явилась Агнесса, такое наследство кому-то другому могло достаться. Сама Агнесса, конечно, тоже могла бы попытаться зачистить нежелательных соперников… вижу, ты не веришь в это, но проверить надо.
Донья Элинора только вздохнула тяжко.
– Завтра с утра поедем, и Элена с нами, тревожно ей за Агнессу. А мне за Элену – сдается мне, крепко она влюбилась на этот раз. И что ж ей за судьба такая неудачная выпала, с этой ее любовью к женскому полу… – посетовала она.
Утром следующего дня сеньор Мануэло снова ехал по бечевнику вдоль Ауроньи, рядом с Эленой Арсе, а впереди катила двуколка, в которой на мягких подушках сидела донья Элинора и собственноручно правила лошадкой. Путь предстоял довольно долгий: выехать из долины Арсе и обогнуть холм, чтобы попасть в долину Рьера. Если бы все трое ехали верхом, дорога была бы короче – подняться на седловину и спуститься вниз с другой стороны. Но двуколка там бы не прошла. Элинора вообще-то верховую езду всегда любила, но после рождения младшей дочки пришлось забросить это дело – что-то у нее со спиной тогда случилось, и верхом ездить стало тяжело. Тогда донья Элинора освоила маленький возок-двуколку, и лет до пятидесяти даже в рысистых бегах в Корунье участвовала, обставляя в этом деле многих мужчин. Вот и сейчас она ехала именно в таком возке, и сеньор Мануэло подозревал, что ей очень хочется подхлестнуть своего рысака да и помчать что есть духу по бечевнику… Но приличия же. Селяне навстречу попадаются… будь Элинора одна, помчала бы, конечно. Но в сопровождении Мануэло было вроде как неприлично.
По дороге сеньор Мануэло решил, чтобы не терять времени, поговорить с Эленой. И когда они заехали под сень рябиновой рощи, спросил:
– А что, Элена, тебе донья Агнесса очень по сердцу пришлась?
– Очень, – призналась та. – Матушка вам уже рассказала, вижу. Знаете, не верю я, что Агнесса к этим смертям как-то причастна. Ее это всё очень расстроило. Да еще соседи-дураки слухам поверили, ее это тоже огорчило. Она ведь чувствует, что к ней и без того настороженно относились из-за ее происхождения. Мужчины, конечно, вокруг нее толочься не перестали, во всяком случае те, у кого брачные планы серьезные. Но им-то всё равно, им лишь бы донами заделаться. Агнесса их сама по себе не интересует. Разве что Сесила Энборсадо, мне кажется. До меня доходили слухи, будто он похвалялся в траттории в Оренсе, что своего добьется и Агнессу в постель затащит, а может, даже и со мной вместе. Ха, пусть попробует, дурак.
Сеньор Мануэло тихонько прибег к паладинскому умению воздействовать на разум, чтобы Элена стала откровеннее. Получилось без труда. Уже давно ему такие вещи давались легко – многолетний опыт сказывался.
– А что о самой Агнессе думаешь? Ты ведь среди всех местных ее, получается, лучше всего узнала.
Элена усмехнулась:
– Еще бы. Признаюсь честно – это первый раз мне встретилась девушка, которой нравятся женщины… по-настоящему. Другие, особенно поселянки, ведь больше из любопытства или ради удовольствия, я имею в виду – потрахаться без опасности забеременеть, амулеты-то хорошие дороги… А Агнесса – такая, как я. Ну, по правде говоря, она признавалась, что с мужчинами тоже может, но женщины ей нравятся намного больше. И она такая… нежная, и при том горячая, прямо как огонь. Я впервые пожалела, что я женщина и не могу на ней жениться. Но вы, думаю, спрашиваете не об этом, верно?
Паладин только кивнул.
– Она добрая и набожная, умная и честная, – Элена сорвала листок рябины и покрутила в руке. – Сюда приехала не потому, что очень хотела в наследство вступить, а чтобы замуж дома не идти за того, кого ей мартиниканский дед выбрал. Знаете, я вот думаю… кто-то ее очень хочет подставить. Матушка говорила, что все, кто помер – бастардами старого Рьеры оказались. Конюх еще мог помереть от разрыва сердца, в это я как раз могу поверить – пробовала я Агнессин шоколад, аж оглохла и онемела на четверть часа от этого ужаса, Агнессина кухарка меня потом холодным молоком отпаивала. Но остальные – это уже не случайно. Их кто-то убил, хитрым способом каким-то. Но Агнесса к этому никакого отношения не имеет. Нельзя одновременно самозабвенно любиться и колдовать смертельное колдовство… Или можно?
Сеньор Мануэло вздохнул:
– Можно, Элена. Причем даже не нарочно. Есть люди с очень редким даром, магики их называют «проводники». Так-то они не могут маной управлять – никак вообще. Но в моменты сильных переживаний – все равно каких, хороших или плохих – они словно открываются для потоков сил и перенаправляют их, неосознанно и для себя неощутимо. Так что теоретически Агнесса может быть «проводником» и могла случайно направить силы на тех троих.
Элена охнула:
– О, Мать… Так вы думаете, что она…
– Исключить это нельзя. Но я должен на нее посмотреть, чтобы это выяснить. И потом, если это и правда, то она суду всё равно не подлежит. Вот только тогда ей придется поселиться в Обители Мастера и от наследования отказаться…
Девушка тяжко вздохнула:
– Это-то было бы не самым страшным. Если окажется, что она, как вы сказали, «проводник» – так сама Агнесса тому ужаснется и даже, боюсь, не переживет… Я же говорю – она очень добрая и нежная…
Сеньор Мануэло не ответил: что-то тревожное разлилось в воздухе, что-то очень странное и трудноуловимое… а в следующий миг Элена вдруг вскрикнула, захрипела, схватилась за воротник жакета и попыталась его расстегнуть, но вместо того пошатнулась и свалилась бы с лошади, если бы Мануэло не придержал ее.
И как только он к ней прикоснулся, как понял, что происходит, и призвал круг света на себя и Элену, и тут же – сеть силы.
Глухо ухнуло, белое яркое сияние раскатилось во все стороны, вскрикнула от неожиданности Элинора, лошадь, впряженная в двуколку, заржала и попыталась встать на дыбы, но донья Арсе железной рукой удержала ее.
– Мануэло, что это? – крикнула она, выбираясь из повозки.
А Мануэло ухитрился спешиться, одновременно с тем придерживая бесчувственную и бледную Элену, и снял ее с седла, уложил на песок бечевника. Медленно провел рукой над ее лицом, шеей, телом. Элинора подбежала к ним, хотела было кинуться к дочери, но остановилась, увидев, что Мануэло весь светится, а рядом, в двух шагах от них, словно примотанная чем-то невидимым к стволу рябины, бьется невысокая, худенькая девушка в откровенных одеждах цвета осенних листьев, с длинными зеленоватыми волосами и такой же кожей.