– Вы не первые, кто от этих воров пострадал. У нас тут по всему Боргетто вещи пропадают. Селяне уж с ног сбились, воров выискивая. Есть тут у нас три мужичишки, раньше были замечены в воровстве белья с веревок и прочем таком, их для порядку поколотили, но они клялись и божились, причем в церкви перед иконой Судии, что ничего не брали. А вещи между тем пропадают. У меня вот очки и лорнет пропали, я теперь толком и не вижу ничего. Я ж так-то в очках хожу, а когда читаю, то еще и лорнетом пользоваться надо… Вот и мучаюсь теперь. Новые-то чтоб заказать, надо в город ехать. А некогда, сейчас самая пора хозяйственная, никак не могу отлучиться. У Ассунты с подоконника утюг новый исчез, с огнекамешками, а потом еще кофейник медный с чеканкой, старинный. Пили мы кофе в саду в беседке, на четверть часа без присмотра оставили – и того… И что-то еще со двора пропадало, уже не упомню, мелочь всякая. А уж сколько по селу… И крадут, такое впечатление, что под руку подвернется: и белье с веревок, и сапоги с башмаками, и шляпы, и посуду, и всякие вещи хозяйственные. Сковородки там, скалки даже и ступки с пестиками – и главное, со дворов да из летних кухонь. У нас тут ведь по летнему времени в домах никто и не трапезничает, но теперь стали – из-за воровства этого… Вы после завтрака сходите в село, с нашим алькальдом побеседуйте, он уже извелся, этих воров поймать пытаясь. Может, и поможете ему в поисках. Вы же паладины, у вас ведь какие-то такие особые умения есть, а?
Робертино кивнул:
– Есть. Но мы сами еще ученики, мы мало что умеем… Но сапоги отыскать надо, стыдно ведь. И очки ваши поищем.
На завтрак подали отварную картошку, салат из помидоров, базилика, сладкого лука и перца, и… говяжьи отбивные. Жоан с удовольствием на них набросился, а Оливио, потыкав в отбивную ножом, вздохнул и тихонько сказал Робертино:
– Выходит, мы таки перестарались? Как-то мне неловко есть эти отбивные…
Робертино тоже смутился. Все-таки корову ему было жалко – ведь не мясная, явно молочная она была, и к тому же очень молодая. Да и наверняка недешевая.
– М-м, почтенный Минелли… А скажите, эти отбивные… они из чего? – отважился он спросить управляющего. Тот удивился:
– Говяжьи же, сеньор.
– Я не то имел в виду, – слегка покраснел Робертино. – Эм… я хочу спросить – они случайно не из такой большой черной телки с кривыми рогами?
Управляющий удивился еще больше:
– Да с чего вы взяли, Чернуха же молочной породы, кто ж ее на мясо пустит! Это вчера вечером бычка пестрого зарезали на солонину и тушенку, а я велел для вас на завтрак кусок вырезки отложить.
– Просто вчера мы… на нас отчего-то Чернуха напала, пришлось от нее, хм, отбиваться. Мы ее слегка оглушили, чтобы не бежала за нами, – пояснил паладин, вздохнув с облегчением. – Вот и испугались – вдруг мы перестарались.
– А-а-а, – рассмеялся управляющий. – Понятно. С Чернухой это бывает, она последнее время что-то взбрыкивает частенько. Наверное, пора ее уже к бугаю вести, хватит ей в телках ходить.
Робертино и Оливио после такого разъяснения воздали должное вкусным отбивным. После завтрака остатки хмеля окончательно выветрились, даже Жоан почувствовал себя намного лучше. А тут и экономка принесла им три пары новых яловых сапог, купленных у сельского сапожника. Паладины возместили ей траты и добавили реал сверху за беспокойство. Правда, когда они примерили обнову, обнаружилось, что простые сельские сапоги – это совсем не то, что паладинские форменные, сшитые хорошим мастером по личной мерке.
– И как это носить? – задумался Робертино, топая сапогом. Сапог слегка болтался на ноге и было ясно, что к вечеру на пальцах и пятках появятся кровавые мозоли.
Оливио покрутил в руках свои сапоги:
– Я думаю, нам надо опять побеспокоить Ассунту и попросить какие-нибудь старые простыни… Сделаем портянки.
Робертино поднял бровь:
– Портянки?.. Хм… а как их наматывать?
Вопрос был не праздный: паладинский Корпус – это всё-таки элита, паладинов обшивают по высшему разряду и индивидуально, даже провинциальных странствующих, так что им нет нужды пользоваться портянками для подгона сапог под нужный размер, в отличие от армейцев и флотских. Сам же Робертино был из очень знатной и богатой семьи, всю жизнь ему шили обувь по мерке и он понятия не имел о портянках, так только, слышал о них. Как, в общем-то, и Жоан, потому что в Сальме сапоги носили только те, кто служил в кавалерии, а остальные ходили в местных башмаках-эспадрильях, которые хорошо садились по ноге благодаря ремешкам и шнуркам.
– Я покажу, надо только их раздобыть для начала, – сказал Оливио, чем очень удивил Робертино – тот был железно уверен, что Оливио тоже из знатной семьи, откуда ему знать о портянках. Разве что… разве что его таки сначала сумели упихать во флот, и он сбежал уже оттуда. Там с портянками и познакомился. И если так, то тогда понятно становится, почему он пошел в Корпус – из Корпуса, если туда человек принят, не выдают даже тех, кто из армии или флота сбежал.
Экономка вошла в их положение и пожертвовала на это дело две старые простыни и ножницы, чтоб нарезать их на лоскуты. А потом Оливио продемонстрировал искусство наматывания портянок и проследил, чтобы Жоан и Робертино сделали всё как надо. На вопрос Жоана, откуда он знает, как это делать, Оливио неопределенно пожал плечами.
– Ну, мы при обуви, теперь пойдем в село, поговорим с алькальдом, – Робертино надел мундирный кафтан. – Может, если вор нас увидит, испугается и вернет сапоги. Я надеюсь…
– Как же, – хмыкнул Жоан. – Но пойти всё равно надо.
Как и в любом селе, вся общественная жизнь Боргетто сосредоточилась на площади: здесь были траттория, церковь, общинный дом, сельская управа, дом алькальда, большая лавка, торгующая всем подряд, и домик лекаря. Посреди площади торчал помост, на котором у столба сидел на цепи грустный мужик в рваной рубахе, закиданный гнилыми помидорами, яблоками и апельсинами. На его шее на веревке висела дощечка с надписью «Пьяница и развратник». У помоста стояла корзина с гнилыми фруктами – для тех, кто желал внести свою лепту в наказание, но не хотел идти искать «снаряды».
– Как мило, – ухмыльнулся Жоан, показав на него. – Полагаю, приставал к кому-то по пьяному делу, и не успел убежать от разгневанного мужа?
– Наверняка, – кивнул Робертино. – Впрочем, не думаю, что именно от мужа. Здесь нравы довольно легкомысленные, за соблазнение замужней женщины к позорному столбу вряд ли бы посадили, просто побили бы да и всё. Скорее всего приставал к какому-нибудь парню или подростку, вот этого тут очень не любят.
Оливио посмотрел на развратника с нескрываемым отвращением, заглянул в корзину и плюнул:
– Раз так, то так ему и надо. Жаль, в корзине одно месиво, нечем в него кинуть, а то я бы добавил к уже имеющемуся.
Они подошли к дому алькальда и постучали. Дверь не открылась, зато открылось окно и в него высунулся мужчина лет тридцати, взлохмаченный и помятый:
– Кто такие, зачем стучите?
– Мы к алькальду, сеньор, – сказал Робертино.
Лохматый уставился на него, увидел паладинский мундир, моргнул:
– Ого. Паладины. Ну заходите, там открыто вообще-то. И подождите в сенях, сеньоры.
Ждать долго не пришлось: спустя минуту лохматый открыл внутреннюю дверь и предложил войти. Он был уже кое-как причесан, а на плечи вместо латаного халата был наброшен черный алькальдский кафтан.
– Прошу, сеньоры. Позвольте представиться – Антонио Пьяччи, алькальд села Боргетто. И по какому вы вопросу? Вроде бы мы сюда паладинов не вызывали… Я, во всяком случае, не вызывал… – алькальд прошел за ними в тесную комнату, где из мебели был только деревянный диван, обитый потрескавшейся кожей, стол, заваленный вперемешку бумагами и грязной посудой, книжный шкаф, акант со знаком Судии и портрет короля на стене.
– Изначально ни по какому, – сказал Робертино. – Мы вчера сюда в отпуск приехали, живем в усадьбе. Я – Роберто Диас, а это мои товарищи Оливио Альбино и Жоан Дельгадо.
Робертино справедливо рассудил, что не стоит называть свое полное имя, а то еще алькальд или лебезить начнет, или показушничать, или упрется и скажет – «у меня тут полный порядок, ничего ни о каких ворах не знаю», или же проявит ненужную бурную деятельность и окончательно спугнет воров.
– И сегодня ночью, когда мы были на рыбалке, у нас кто-то украл форменные сапоги, – старательно сохраняя каменное спокойствие на лице, продолжил Робертино. Алькальд, услыхав такое, встрепенулся:
– Что? И у вас? Да что ж это такое…
Он забегал по комнатке, размахивая руками. Паладины уселись рядком на диванчик, надеясь, что он на них не налетит. На подоконник открытого окна со двора запрыгнула крупная черная кошка, покрутилась, словно собираясь умываться, но не стала, просто села и пристально уставилась на паладинов и на алькальда Антонио. Однако тот, согнав ее во двор, закрыл окно, сел за стол, покопался в бумагах и показал паладинам исписанный лист:
– Вот, сеньоры. Я уж было начал составлять запрос в столичную канцелярию вашего Корпуса, да потом передумал и решил рапорт в Замостьевское управление стражи порядка сначала написать. Об этих самых чертовых кражах!
– А почему вы сразу не сообщили туда, а начали писать запрос в паладинскую канцелярию? – удивился Робертино.
– А потому, сеньоры паладины, что тут явно дело по вашей части, – Антонио бросил бумагу на стол.
– А почему тогда вы передумали? – теперь удивился Жоан.
– А потому что побоялся, что засмеют. Мне священников племянник сказал, что глупости это и такого не бывает.
– Какого – «такого»? – хором спросили все три паладина, даже про сапоги свои забыв. Антонио вздохнул, встал из-за стола и скрылся за дверью во внутренние помещения. Впрочем, вернулся быстро. В руках у него была заткнутая кукурузной кочерыжкой бутыль самогона и подносик с четырьмя стаканчиками и миской маринованных огурчиков.
– Давайте сначала выпьем, сеньоры, – ставя всё это на стол, прямо на бумаги, сказал алькальд. Но Робертино решительно выставил вперед обе ладони: